Попробуем всерьез. Поскребем что-нибудь, имеющее всеобщий статус. И зададимся вопросом: что это?

Что в нашем социальном бульоне не меняет вкус и цвет, кипяти, маринуй, копти, в чем будут оставаться схожими премьер, президент, продавщица из продмага, приблатненный Колян из соседней парадной, которого помнишь еще мальчишкой со смешным боксером на поводке? Короче, чем отличается от других русский человек в начале 21-го века и чем похожи между собой все или почти все наши граждане, так сказать, в главном?

( Read more... )

названием "Знаки препинания Александра Подрабинека, или Оттенки серого":

Истрепанная как пословица цитата классика: «Александр Македонский – герой, но зачем же стулья ломать?» представляется чем-то вроде ключа к наиболее дискуссионной части статьи Александра Подрабинека, которую даже вставшие на его защиту очень часто называют неаккуратной или неудачной, спотыкаясь о действительно редко встречающиеся в русской культуре рассуждения. В некотором смысле все дело в знаке препинания после слова герой. Одна позиция, ее защищают государственники, их клакеры и клиентела, это когда после слова герой стоит восклицательный знак: «герой!» То есть он и в Африке герой, он всегда и всюду герой. Подрабинек же ставит после слова герой запятую, что подразумевает примерно следующее: здесь-то он, конечно, герой, а вот здесь уже как-то не очень, а вот тут так просто надо звать милиционера и выписывать протокол, если не тащить героя в суд и зачитывать ему его права.

( Read more... )

mberg.net   Смотреть
( Read more... )

Цикл будет пополняться по мере обработки изображений.</div></div>( Read more... )

18

Понятно, что Холокост и антисемитизм для Израиля – ветер и парус. Или очаг и дымоход. Или влагалище (надо же какое отвратительное слово в русском языке обозначает исток жизни и наслаждения) и сперма. А может быть, даже Дух Святой и Евангелие. Потому что не будь Холокоста и антисемитизма не видать евреям своего Израиля, как своих ушей. И то, что они на этой клавиатуре играют и днем, и ночью, и в слепую, и в темную, это понятно.
Но даже не надо становиться серьезным, чтобы подтвердить – как не удобен Холокост и антисемитизм для еврейского государства, какие дикие проценты они не наваривают с первого и со второго, никаких сомнений в их реальности нет.
То есть это что-то типа анекдота о первородстве яйца и курицы, антисемитизм создал евреев, или евреи вызвали антисемитизм? Ответить невозможно, хотя второй вариант: евреи такие противные, потому их и не любят – в общем-то, чего далеко ходить, и есть формула антисемитизма. Одна из.
( Read more... )

17

Я давно понял, что у меня нет слов. Вообще-то есть они, конечно, но какие-то другие, а слов, способных объяснить мою правоту – нет. То есть объяснить все единомышленнику у меня слов полно, даже, возможно, лишние есть, так как ему и объяснять почти ничего не надо, он и так все понимает. А заставить поверить оппонента – нет, кишка тонка. А ведь хочется сказать порой о самых простых вещах, которые, казалось бы, очевидны, хотя и открываются, как известно, в последнюю очередь. Но вот здесь и появляется проблема диалога, или сильное сомнение, что главная задача речи – информативная. Ибо на самом деле никто чаще всего ни в какой информации не нуждается, а более всего не хочет, чтобы ему объяснили, как и почему он не прав; человек это даже услышать не в состоянии, кроме того, что ты сообщаешь ему что-то неприятное, которое он не принять, не понять не может.

( Read more... )

16

Хочется мне сказать что-то хорошее, доброе и задушевное о евреях. Соплеменники мои, можно сказать, родные. Ну и об Израиловке тоже. А почему нет? Ведь при всем моем ерничаньи убогом я не ставлю под сомнение права евреев приклонить голову и иметь свое государство. И я не предпочитаю, прошу заметить, арабов евреям; потому что вообще никого никому не предпочитаю. Более того, я смело могу заявить, что евреи ничем не хуже арабов, моих друзей финнов и сербов и даже иранцев, сарматов и прочих половцев, да и вообще не хуже никого на свете. Впрочем, с тем же апломбом я могу утверждать, что ни один еврей не лучше ни одного араба, и вообще не лучше чукчи, мордвы, других представителей народов Севера, Юго-Восточной Азии, Северо-Запада и даже Ближнего Востока. Так как продолжаю считать, что нация – это наиболее несущественная деталь человеческого позиционирования в социуме, потому что она насквозь идеологична, а чистых наций просто не существует.

( Read more... )

15

Уже давно доказано, что политический консерватизм и эстетический – близкие родственники. Хотя есть известные исключения типа Т.С. Элиота, для России эта закономерность не менее очевидна, чем для других. Поэтому тот факт, что русские эмигранты, имеющие консервативные и даже ультраконсервативные политические пристрастия, имеют столь же фантастически архаические эстетические вкусы, можно было ожидать. Не для того они покинули здание с покачнувшейся традицией, чтобы считать за искусство разные там модернизмы и постмодернизмы. Только масскульт и классика. И речь идет не только о старперах, приехавших в Америку доживать жизнь, а и о вполне успешных постсоветских яппи, имеющих нормальную работу, деньги и все остальные способы самоутверждения.

( Read more... )

14

 

Я – еврей, потому что мне сказали, что я – еврей, и относились ко мне, как к еврею. Только поэтому. Нет других способов осознать свою национальность. И если бы мне сказали, что я – армяшка-жопа-деревяшка, и также относились бы, я стал бы армяшкой, любил бы писателя Битова, католикоса Гарегина II, гору и коньяк Арарат, презирал бы робких грузин. А если бы мне сказали, что я – грузин-жопа-резин, я любил бы Руставели, Грибоедова, старый Тбилисо, философа Мамардашвилли, кричал бы «Уходы, Мишо, уходы». Сказали бы, что я – русский-жопоузкий, я гордо бы цедил: чего шумите вы – витии, здесь спор славян между собой, требовал бы вернуть Босфор и Дарданеллы, все бывшие советские республики обратно и спал бы с задроченным «Дневником писателя» Достоевского под подушкой. Даже если бы мне сказали – ты, блядь, будешь чукча, и как к чукче относились бы, я был бы, однако, чукча - писатель, а не читатель, и был бы такой лопоухий, здоровенный жидовин, которого бы все считали обрусевшим чукчей. И если бы мне, как еврею Зюсу, на склоне лет сказали, ты – не чукча, пидорок, ты – еврей-жопа-клей, я бы сказал – нет, зачем я тогда, как чукча, всю жизнь мучился и обрел с таким трудом национальную идентичность чукчи, нет, езжайте сами в свой Израиль, я – чукча, на том стою и не могу иначе.

 

( Read more )

13

 

Вот я веду приятельскую беседу с одним известным профессором-русистом, действительно знающим и умным человеком, бывшим москвичом. Он говорит о том впечатлении полной продажи и сдачи российской интеллигенции путинскому режиму, в которых убедился во время последнего приезда в Москву. На уме только деньги, нравственных пределов для потворствования или непротиводействия режиму нет, такое ощущение, что чем больше у режима денег (разговор до кризиса), тем меньше ему хотя бы рефлекторного сопротивления. «И это у лучших, о худших нечего говорить». Я, пожалуй, согласен со своим собеседником, я сам обнаружил склонность к конформизму в России даже среди тех, кто боролся с советской властью, а теперь крепко держится за социальные основания своей нетвердой, подчас даже правозащитной позиции. Увы, деньги и социальные пряники оказались более действенным инструментом, чем страх перед репрессиями в совке.

 

( Read more )

Все ведь происходило на наших глазах. Стройный шестнадцатилетний юноша, с геройским увлечением и закружившейся головой, кинулся навстречу милой прошмандовке в синем крепдешиновом платьице, сжал ее в своих нетерпеливых объятиях, и, видать, под влиянием чувств, закружился в чем-то вроде тура вальса. Правда, уже при следующем повороте можно было заметить, что на носках у героя дырки и стертые шлепанцы, одетые просто второпях, сразу видно, спешил он на встречу с мечтой. Хотя и сама мечта – милая, но не такая и юная, с куриными лапками морщин возле глаз, с пепельными полукружиями пота на выцветшем платье вокруг небритых подмышек. Волосы откинуты с узкого лба. Еще поворот – и видны его синие, вытянутые у колен спортивные треники, лицо хорошо вчера угощавшегося любителя «Иверии», ее кудельки от шестимесячной завивки тетки из гастрономического отдела углового продмага. Еще два па – как быстро несется время – и у него глаза уже лезут из орбит, пушок из жидких волос встает ореолом над мутным озером несвежей лысины, а какая-то мымра в застиранной футболке с надписью «Freedom» хлещет его узлом мокрых подштанников по морде и вопит как оглашенная: «Что, старый хрен, свободы захотел, на сладенькое потянуло? Ему, видите ли, Андрея Белого подавай!? А шурика лысого тебе не надо?»

 

( Read more... )