mikhail_berg (mikhail_berg) wrote,
mikhail_berg
mikhail_berg

В Нью-Йоркском издательстве Franc-Tireur вышел мой роман "Отражение в зеркале с несколькими снами"



Из издательской аннотации:
Это первая публикация романа, высоко оцененного уже ленинградской «второй культурой» и имеющего увлекательную самиздатскую историю. Напечатанный в качестве приложения к неофициальному журналу «Часы», а затем вошедший в трехтомное собрание сочинений Михаила Берга, изданное «Митиным журналом», он многократно арестовывался во время обысков в андреграундной среде Ленинграда и был официально запрещен к распространении и публикации на территории СССР.
Роман можно заказать тут.
К роману было написано новое предисловие "Сражение за зеркало".

 

Сражение в зеркале

 

Этот роман, как волшебные гусли Садко, одарил меня строем совершенно божественных и неповторимых сказаний под аккомпанемент пророческого бренчания. Сначала он позволил мне почувствовать себя Достоевским, нежно рдеющим от неумеренных комплиментов Некрасова. Затем Солженицыным без бороды, мрачно ждущим ареста после очередного обыска у друзей и знакомых; и, наконец, Сатурном, если и не пожирающим своих детей, то, по крайней мере, лишенным родительских прав за нерадивое к ним отношение.

Я писал этот роман, не зная никого в целом мире, то есть в счастливой уверенности, что во всем огромном и пыльном Советском союзе, кроме меня никто не хочет с ним бороться, никто не протягивает руку русской классике и западноевропейской культуре, я – единственный атлант, согласный подержать какое-то время прохудившееся небо русской культуры на своих плечах. Моему девственному незнанию было доступно лишь то, чем была богата питерская Публичка, вместе с залом спецхрана, плюс буквально считанные образцы самиздата, вроде ксерокопии сборников стихов Цветаевой и Мандельштама. То есть Джойс и Эзра Паунд, даже Натали Сорот и Т. С. Эллиот, но ничего после, тем более что открытый недавно Серебряный век русской философии притягивал меня, как болото потерявшего коня путника.

Таков примерно был мой бэкграунд, когда я решил написать штуку, пострашнее всех их «Матерей» вместе взятых, но при этом что-нибудь вровень с тем же самым «Фаустом», «Адом» Данте, ну, в общем, понятно, что на уме у писателя, если он в качестве Вергилия кличет Достоевского. То есть я решил создать убойный коктейль из психологического романа с сюрреализмом, фрейдизмом и русской философской классикой, уверенный, что звание новатора мне обеспечено.

В то невероятно быстрое время, я начинал новую книгу, едва закончив предыдущую, а о скорости изменений можно судить хотя бы потому, что завершив «Отражение в зеркале», я начал писать какие-то эссеистические отрывки, впоследствии ставшие «Веревочной лестницей». То есть пропасть между магическим, психологическим, философическим реализмом и его пародийными поминками была преодолена даже не прыжком, а каким-то неосознанным движением плеч – раз, и я совсем в другой стране, откуда родина-уродина кажется наивной, как первая любовь.

То есть, когда в том же году мне после знакомства с Витей Кривулиным, а от него с Борей Ивановым и Борей Останиным, надо было давать что-то читать (а «Веревочная лестница» была не готова), я всучил свой кирпич, и прекрасно помню свое смущение, когда Кривулин через некоторое время (вместе со своим хитро-удивленно вопрошающим взглядом) сообщил мне, что Боря Иванов в восторге от моего «Отражения», на всех углах твердит, что появился новый гений современного реализма – Гоголь, Достоевский и Солженицын в одном стакане. И что именно я оправдываю его давнее предсказание о возвращении нового реализма, которое еще покажет на каких котурнах держится вся эта московская постмодернистская и концептуалистская шелупонь.

Слушал я это, надо признать, с более чем смущением, хотя бы потому, что был в восторге от как раз в это время писавшейся мною концептуалистской шелупони, и с тех пор смотрел в сторону Бори Иванова с неловким чувством Хама, увидевшего своего отца мало того что голым и спозоранку пьяным, да еще в татуировках, прославляющих мощь непобедимой советской армии и флота на левой ягодице.

Я уже писал «Вечного жида», когда мое «Отражение» было арестовано на первом обыске у Кривулина, ставшем прелюдией к образованию «Клуба-81» (нынешние дружбаны нашего славного Пу, и прежде всего, его бывший начальник Наркоконтроля г-н Черкессов, таким образом загоняли непослушных овец в стадо). То, что чекисты были настроены серьезно, я понял, когда прочел протокол изъятого у Вити, где мой роман в духе самого последнего предупреждения (в откровенно конфронтационном духе) был переименован и стал опасно жужжащим «Сражением в зеркале». Обыски тогда продолжались, и как-то так выходило, что на каждом втором попадалось именно мое «Отражение», хотя я был уверен, что напечатал его только в четырех, самое большее – пяти экземплярах, так как больше копий моя портативная «Москва», впоследствии, уже совсем в другой эпохе, замыленная одной крупноформатной красавицей, не брала.

Что бы намек был понятнее, меня после визита славных органов турнули из «Летнего дворца Петра», где я подрабатывал экскурсоводом, и из библиотеки общежития завода «Красный Выборжец», куда я ради 40 рэ в месяц ходил три раза в неделю на три часа. Увы, сражение, как в зеркале, так и за ним уже началось, «Отражение в зеркале» уже вышло сначала в приложении к журналу «Часы», затем в первом томе трехтомника, выпушенного Митей Волчеком как приложение к его «Митиному журналу». И практика арестовать мой роман превратилась в дурную кагэбешную привычку, где они хранили все эти экземпляры, ума не приложу.

Нет, чтобы высказать все в лицо и потребовать при этом подписку о неразглашении, понадобился выход «Литературного А-Я», где Алик Сидоров поместил сразу два моих материала, дабы гэбня не сомневалась, что я не только автор, но и редактор журнала. Хотя на самом деле это было не так, просто у Алика не хватало критики, и он решил поэксплуатировать архив друга. В той беседе (я о вызове меня в КГБ) речь шла и об «Отражении в зеркале», мой следователь, ныне умеренно известный русский писатель и переводчик «Слова о полку Игоревом» говорил об «Отражении» почти с таким же придыханием, как учредитель премии Андрея Белого (и это во время допроса), и даже предлагал помочь с публикацией в каком-нибудь толстом журнале.

Увы, дело не только в том, что пользоваться помощью чекистов в литературе считалось – не знаю как сейчас – западло. Мы давно разминулись с моим последним реалистическим романом – я уже написал «Василия Васильевича» и «Момемуры», писал «Рос и я» и «Черновик романа», и на свое соревнование с каноном смотрел так же, как мы смотрим на шалуна в коротких штанишках и шапочке с помпончиком, о котором старая тетя говорит, что это – я, и вспоминает дурацкую сопроводиловку типа того, как сама сажала меня на горшок, и какие стихи я при этом читал.

Ну а потом быстро началось то, что еще быстрее кончилось, и совершенно естественно я стал Сатурном, я никого, конечно, не жрал, но о реализме забыл и подвел-таки Бориса Ивановича, не вернувшись к психологическому роману больше никогда. Вот тебе и Гоголь-Шмоголь, Толстоевский-Белошевский, верь после этого писателям. Забыл я и об «Отражении», резонно полагая, что довольно-таки традиционная проза, пусть и являющаяся предысторией большого пути, вряд ли поможет читателю понять, почем фунт лиха в последующих концептуальных головоломках.

Но прошли еще ночь и день, еще одна долгая ночь, и стало не то, чтобы все равно, а, напротив, интересно открыть все карты, даже те, что использовались не для игры, а как закладки для чтения. Это я к тому, что я, честно говоря, не очень представляю, как сегодня будет читаться этот роман. Как история о том, как жили люди при застое или что такое вечная женственность при развитом социализме? О том, как мучилась советская женщина, не умея стать женщиной, или во что превращались интеллектуалы, когда на интеллект спроса нет, а возможна лишь раскраска переводных картинок? Что это: приложение к роману «Момемуры» или попытка войти в одну и ту же воду дважды?

Я не знаю, но все говорят, что читателя надо уважать, так как писатель предполагает, а читатель располагает. Когда человек умнее, когда ему двадцать пять и вся жизнь впереди, или когда куда больше, но, сколько осталось, никому неизвестно – и будет ли мысль производной от времени, или это случай, который приходит тогда, когда хочет?

Я открываю эту штуку, и читаю вместе с вами, пытаясь сменить время за окном на первую советскую осень, ночью ледок на лужах, в моде анекдот про генсека, плохо выговаривающего слово сиськи-масиськи, диссидентов уже нет, они в тюрьме или за кордоном, а мы ищем выход для черной кошки из черной комнаты: пытаемся научиться жить, не думая о счастьи сотен тысяч ширнармас, а лишь о счастьи ста

 



 




Subscribe

  • Кремлевский папа Карло

    Как бы ни был отвратителен Путин и его режим, с него спрашивать, что с трупа анализы. Путин не столько фигура, сколько потенциальная возможность -…

  • Жизнь после исторической смерти

    У превращения России в репрессивное государство с ускоренной перемоткой есть, хотя это может показаться странным, одна позитивная сторона. Чем…

  • Гагарин - Белка и Стрелка

    Борхес утверждал, что самые простые вещи это те, что открываются в последнюю очередь. Полёт Гагарина к ним не относится. То, что это событие, по…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment