mikhail_berg (mikhail_berg) wrote,
mikhail_berg
mikhail_berg

Окончание и примечания к статье "Коммунистическая утопия"

Понятно, что для сегодняшней ситуации характерна не интеграция, а дифференциация утопических функций, их полифония и конкуренция между различными аспектами утопических моделей, апеллирующих или, напротив, принципиально скрывающих какую-либо связь с коммунистической утопией. Естественно, не могли оказаться утраченными и функции антропологического и психологического оправдания. Они никогда не выдвигались на передний план из-за боязни дезавуировать сам проект, но, возможно, являются главными в сути утопии, как спасения, обоснования необходимости жить так, будто длительность жизни социума соизмерима с жизнью социального агента, работающего на него, или на те группы, которые в конкурентной борьбе завоевали право выдавать свои интересы за интересы всего социума. Понятно, что речь идет о редукции общественно важных функций религиозных утопий, потерявших ранее свою авторитетность, и подмене тех символических целей, которые ранее рассматривались лишь как очень отдаленная перспектива, целями, реально уже осуществимыми.

 

Неслучайным упрощением представляется утверждение, что функции коммунистической утопии, в свою очередь присвоившей функции религиозной утопии, ныне осуществляет утопия рынка. Упрощение становится очевидным при рассмотрении того, как совсем разные функции рынка использовала в прошлом веке утопия коммунистическая (утопия порядка, или утопия государства социальной справедливости), утопия национальная (утопия крови и почвы, или утопия национального государства) и утопия рациональной демократии (утопия свободы, или утопия либерального государства). Эти разные утопии оправдывали как совпадающие или пересекающиеся цели, так и ортогональные, что не позволяет использовать рынок, как версию современной адаптации утопической идеи. Однако в том, что называют утопией рынка, можно вычленить принципиальный для нас (и для модели коммунистической утопии) аспект оправдания и замещения страха, вызванного неудовлетворенностью сроком жизни в социуме, страхом социального неуспеха. В результате функция оценки и переоценки настоящего с помощью символического будущего (или приближение к символическому бессмертию в религиозной утопии) заменяется подъемом по лестнице социального соревнования, интерес к которому обеспечивает массовая культура. Очевидно, что многие из элементов этой навязываемой конкуренции имеют не только символический, но и экономический смысл. Понятно, как, например, с помощью продаж в рассрочку, принципов instant gratification (то есть немедленного удовлетворения), built-in obsoletion (встроенного в современную социальную конструкцию устаревания, определяющего необходимость покупать все более и новые модели одежды и вещей), upgrade компьютерного оборудования (заставляющего потребителя покупать все более новые виды компьютеров, дабы не упустить новых потенциально важных возможностей) происходит подмена одной утопии другой[22]. Имея ввиду примерно то же самое, Мишель Фуко говорит о «биополитике», о том, как политическая власть с помощью институционального регулирования манипулирует желаниями «тела», и, возможно, не догадывается, что мог бы найти прямые подтверждения своим интуициям в более ранних биологических открытиях. В частности, в описании известного из филогинеза процесса выживания и приспособления к реальности с помощью двух стимулов: приучающих, усиливающих предшествующее поведение (reinforcement) и отучающих, тормозящих и ослабляющих его (deconditioning) [23]. Или иначе — вознаграждения и наказания, с помощью которого не только природа, но и социум, все более овладевая природным миром, заставляет современного человека неуклонно сдвигать «конъюнктуру» своей экономии удовольствия-неудовольствия в сторону постоянного обострения, чувствительности ко всем с ситуациям, вызывающим удовольствие, и столь же постоянно ставить преграды, притуплять чувствительность ко всякому удовольствию, требующему для его достижения пройти через неудовольствие[24]. Так, замещая для социального агента страх смерти страхом социального неуспеха, современная дисциплинарная политика позволяет антропологическое заменять на социальное, и вместо одной, сложно достижимой, но желаемой перспективы предлагает другую.

Однако и антропологическая функция как таковая не была, конечно, забыта. Генная инженерия, геном человека, эксперименты с клонированием, результаты которых в перспективе можно уже представить, практически воплощают антропологическую функцию коммунистической утопии. Трансформация антропологических границ, или то, что Слотердайк называет «антропотехникой», изменение соотношения между уникальной, неповторимой, но короткой жизнью человека в социуме и циклом жизнедеятельности самого социума предваряют реализацию одной из основных задач коммунистической утопии, которая и возникла как несогласие, дистанцирование от культур и социума, не способных оправдать то, что требовало оправдания в качестве обмена на работу во благо социума после ослабления религиозной утопии. Возможность дублирования, размножения уникального, отмеченная как признак новых технологий еще Беньямином[25], прежде всего снимает напряжение с самоощущения уникальности, и, естественно, меняет параметры того, что будет требовать оправдания. Поэтому не исключено, что массовая культура вместе с биополитикой, или антропотехникой, смогут продвинуться в воплощении коммунистической утопии куда дальше, нежели идеология и культ слова.

Принципиально иначе трансформация коммунистической утопии происходила в России после краха коммунистической империи и распада СССР. Первоначальный импульс запустил характерные для западного мира механизмы дробления, перекодирования и дифференциации утопического дискурса, которые превращают общество, организуемое глобальной утопией, в общество, для которого симптоматична полифония утопических моделей и конкуренция между различными утопическими функциями. То, что именовалось демократическими реформами, было попыткой замены страха смерти страхом социального неуспеха. Но в ситуации медленно набирающей силы массовой культуры заменить антропологическое оправдание социальным удалось лишь частично и далеко не во всех социальных и возрастных группах. Не менее существенное влияние оказало отсутствие равновесия между прошлым и будущим в формуле утопии, воплощаемой в России, а именно отказ от двухчленной структуры, как следствие, отсутствие равновесия между «землей обетованной» и «золотым веком», характерного для классической утопии. И как только вопрос обнаружения земли обетованной, или светлого будущего, стал отчетливо проблематичным, так утопическое сознание потребовало утраченного равновесия и стало воскрешать прошлое в виде дореволюционной истории России, интерпретируя его как истинный, но экспроприированный золотой век[26]. Возвращаемое прошлое актуализировало и другие утопические составляющие, присутствовавшие в воплощаемой в СССР утопии. Речь идет об этнографических, адаптивных конструктах, приспосабливавших коммунистическую утопию к русским культурным условиям. Так как они представляли собой символическую интерпретацию реальности, то их удобнее приводить посредством уподобления: «Россия как империя», «Россия — Третий Рим», «Россия как страна великой культуры (духовности)», «Россия как третий (особый) путь исторического развития» и так далее. Именно эти утопические представления о России, естественно посредством массовой культуры, адаптировали последствия деконструирования утопии; и сегодня, спустя почти двадцать лет после начала реформ, Россия ближе к этнографической, национальной утопии, нежели к утопии социальной, коммунистической[27].

Однако отказавшись от реализации универсальной, коммунистической утопии, России упустила, возможно, последний шанс остаться в фокусе европейской истории. Нетрудно предвидеть, что в ближайшей перспективе Россия будет неинтересна для Запада, так как Запад разочаровался в ней как в топосе, способном на реализацию европейской утопии. Коммунистическая утопия была европейской, а не русской утопией, именно поэтому все кризисы и этапы ее воплощения находили продолжение и адаптацию практически во всех странах, проходивших (или проходящих) путь от религиозной утопии сначала к утопии социальной, а затем к утопии антропологической, посредством массовой культуры и некоторых символических функций рынка. Россия — не столько подсознание Запада[28], сколько его утопия; и отказавшись от воплощения европейской утопии, Россия сошла на обочину истории, так как больше ей нечего предложить взамен тем символическим ожиданиям, которые и были основой интереса к ее культуре, если, конечно, рассматривать культуру не как ряд образцов самоценной деятельности, а как набор инструментов эффективного и конкурентоспособного символического оправдания.

 

Примечания:

[1] Лоренц 1995: 21. Интересно, что практически это же, но совершенно на другом материале, утверждал Беньямин, говоря, что с древнейших времен одной из важнейших задач искусства было порождение потребности, для полного удовлетворения которой время еще не пришло (Беньямин 1996: 66-91). Беньямин таким образом выявил, во-первых, утопичность функции искусства, во-вторых, возможность для искусства конкурировать с природой при манипулировании сознанием.

[2] См.: Manach 1970: 55.

[3] Многие утопии строятся на сокращении жизни социальной группы, общины, целиком разделяющей апокалипсические настроения, и это практически снимает напряжение между членом общины и самой общиной. Такой ускоренный апокалипсис устраивали сжигавшие себя русские староверы, американские мормоны и многие другие. В этом направлении работает патриотическая риторика, например, в виде лозунга «Отечество в опасности», который на самом деле существенно сокращает дистанцию между длительностью жизни члена социума и жизнью самого социума. Жертвенность, таким образом, укладывается в рамки символического сокращения дистанции.

[4] По Мангейму, первой формой утопического сознания в Новом времени становится оргаистический хилиазм анабаптистов, так как именно в этот момент появляется возможность изменения и влиянии на жизнь практически всех социальных слоев общества. Однако и крестьянские войны, и реформация, и последующее возникновение либеральной идеологии могут быть рассмотрены как этапы воплощения одной социальной утопии, возникшей в результате краха католической легитимации.

[5] О Западе, как объекте и направлении желания Европы подробнее см.: Аинса 1999: 131-148. Аинса интерпретируют утопию как мечту, необходимую любому обществу в качестве стимула и программы действия, но с этим прогрессистским взглядом, конечно, сложно согласиться.

[6] Известно, что Т. Мор был знаком не только с широко распространявшимися в Европе «Письмами» Америго Веспуччи, собранными в «Четырех плаваньях», но и с сочинением «De Orbe Novo» Педро Мартира, изданными в 1511 г.

[7] В основе рая для бедных естественным образом лежит библейское представление о земле обетованной, где «волк будет жить с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол буду вместе, и малое дитя будет водить их» (Исайя, 11, 6) в той земле, «где масличные деревья и мед, в земле, в которой без скудости будешь есть хлеб свой и ни в чем не будешь иметь недостатка» (Второзаконие, 8, 9). =

[8] До конца средних веков — праздность была привилегией дворянства и высшего духовенства; буржуазия, вынужденная завоевывать свои позиции, занятые другими, провозгласила работу, освещенную протестантизмом, новой добродетелью, однако при более внимательном рассмотрении выясняется, что даже в рамках самого сурового кальвинизма праздность остается символом роскоши или избыточности, так как именно избыточность — или то, что Славой Жижек, вслед за Фрейдом, называет непристойным избытком Сверх-Я — является всегда главной целью (см. подробнее: Жижек 2002: 20-31).

[9] Во время Второй мировой войны Америка опять на некоторое время становится образом воплощения европейской утопии и убежищем «духа, изгнанного из Европы», но, понятно, это кратковременная флуктуация. См. подробнее: Larrea 1983: 107.

[10] По сравнению с тем, что происходило в Европе во время и после французской революции, многие аспекты американской войны за независимость, как, впрочем, и войны между Севером и Югом кажутся иллюстрациями прошлых куртуазных времен. Америка, завоевав право на новые традиции, почти мгновенно превратила их в традиции желания, которое было изначальным и теперь воплощено и не может меняться, потому что Америка и есть место не только воплощения, но и хранения этих традиций. Иначе говоря, Америка не старому противопоставила новое, а новому — изначальное.

[11] Не случайно для Жана Казнева (Cazeneuve 1966) есть прямая связь между понятием счастья и механизмами памяти, лучше чего бы то ни было умеющей воскрешать былое. Воскрешение и означает — дар новой жизни.

[12] Как справедливо замечает И. Смирнов, тоталитаризм пытался поставить человека в исходную позицию, позволяющую начать человеческую историю заново. Цель тоталитарной культуры состояла не в том, чтобы, повторяя идеи Ницще, создать сверхчеловека, но в том, чтобы «на челночный манер вернуть человека в предчеловеческую действительность» (Смирнов 1999a: 68-69). Ср. утверждение Выготского о «переплавке человека как о несомненной черте нового человека», об искусственном создании нового биологического типа, призванном стать единственным и первым видом в биологии, который создает сам себя (Выготский 1984: 435).

[13] В частности это были Государственный научно-исследовательский институт обмена веществ и эндокринных расстройств (директор Игнатий Казаков), Институт экспериментальной биологии (директор Н.К. Кольцов), Научно-исследовательский институт урогравиданотерапии (гравидан — моча беременных женщин, с помощью которой Алексей Замков, муж известного скульптора Веры Мухиной, пытался решить проблему омоложения организма) и др.

[14] Смещение антропологических границ для коммунистической утопии в 1920-1930-х годов было настолько очевидным, что если бы антропологический эксперимент в конце концов не потерпел бы неудачу (прежде всего по причине нетехнологичности применяемых инструментов), то, не овечка Долли, а клонированные строители коммунизма во главе с Марксом-6, Лениным-12 и Сталиным-24 из романа Сорокина «Голубое сало» воплотили бы тот или иной вариант светлого будущего. Русскому тоталитаризму, не хватило, возможно, жизни одного-двух поколений, чтобы заменить письменный проект принципиально иным с возможностями генной инженерии, готовой изменять уже не только психику, но и физиологию человека.

[15] Как отмечает Петер Слотердайк в своей работе «Правила для человеческого зоопарка. Ответ на письмо Хайдеггера о гуманизме», литературоцентризм пригоден и даже необходим для образования национального государства и, следовательно, национальных утопий, но не подходит для задач глобальных и универсальных, таких как коммунистическая утопия. Интересно проследить взаимосвязь между культурами с задержавшейся литературоцентричностью и богатством полезных ископаемых в этих странах. Залежи нефти (богатство почвы) и авторитетность слова — имеют одни и те же символические основания.

[16] Спохватившись слишком поздно, то есть после того, как элементы технического аудиовизуального прогресса были внедрены в бытовую культуру советской России, власть сначала пыталась отвечать на каждый ход своей репликой (так, после начала вещания радиостанций «Свобода» и «Голос Америки» по всему СССР стали строиться станции глушения, а первые попытки размножения западной музыкальной культуры, перезапись шлягеров рок-н-ролла на рентгеновских снимках, купировались спазматически кампаниями в прессе против низкопоклонства перед Западом), но появившаяся в конце концов возможность купить в любом магазине относительно недорогой магнитофон, нанесло коммунистической утопии удар, уже несовместимый с жизнью. Слепота власти, ожидавшей нападение совершенно с другой стороны, от носителей авторитетного Слова — известных писателей и поэтов — определило ход и пафос бессмысленной борьбы с полулиберальными поэтами и писателями типа А. Ахматовой и М. Зощенко, в то время, как опасность исходила от другого - от измененного сознания более молодого поколения, сначала слушавшего джаз по ламповому приемнику, а потом копившего деньги на магнитофон «Яуза» для того, чтобы продать родные утопические идеалы, грубо говоря, за «Rubber soul» The Beatles.

[17] Вальтер Беньямин неслучайно обращает внимание на синхронность появления искусства фотографии и социализма, с одной стороны, и звукового кино — без возможности дубляжа — и фашизма, с другой. Технические идеи очень часто определяют формат идей гуманитарных.

[18] О соотношении между частной и общественной собственностью при строе, который называл себя реальным социализмом см., например: Забелин 1997

[19[ Сегодня экономисты резонно оспаривают такой способ определения общества, так как социалистическая экономика всегда была, конечно, рыночной, просто это был рынок с куда меньшим числом игроков, имевших власть, в том числе, для определения правил функционирования рынка.

[20] Уэльбек 2003: 37.

[21] В 1917 году по разным данным число рабочих в России не превышало 7 процентов от общего числа жителей.

[22] О филогенетической основе подобных приемов см.: Лоренц 1995: 18.

[23] Ive, с. 20

[24] Ive, с. 23.

[25] Об уникальности и единственности, как главных параметрах существования произведений, отнятых у него эпохой технического тиражирования, писал В. Беньямин, доказывая, что именно физическая структура произведения определяет его подлинность и ценность. Клонирование способно сделать с человеком тоже самое, что кино и другие формы технического воспроизведения с традиционным произведением, то есть обесценить его.

[26] Характерно, что к прошлому, как оправданию, первым потянулось советское неофициальное искусство, и, прежде всего, ленинградский андеграунд с его утопической программой восстановления разорванной цепи времен. Эта либеральная позиция оказалась настолько созвучна перестроечному времени, что сам ленинградский андеграунд оказался просто незаметен и не нужен, ибо полностью растворился в постперестроечной культуре.

[27] Лотман, отмечая бинарную организацию русской культуры, говорит о периодически происходящих здесь взрывах, результат которых — сначала полное и, казалось бы, безусловное уничтожение предшествующего полюса и апокалипсическое рождение нового, но после следующего взрыва - возвращение в исходную позицию. См.: Лотман 1992: 268.

[28] На самом деле эта в равной степени знаменитая и парадоксальная идея Бориса Гройса (Гройс 1993: 245-259) зафиксировала более раннюю фазу отношений между Европой и Россией, когда Россия еще не отказалась от реализации коммунистической утопии.

 

Литература:

Аинса 1999: Аинса, Фернандо. Реконструкция утопии, «Наследие» — Editions UNESCO, Москва, 1999.

Беньямин 1996: Беньямин, Вальтер. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости. Избранные эссе. Медиум, Москва, 1996.

Выготский 1984: Выготский, Л.С. Исторический смысл психологического кризиса // Собрание сочинений. Т. 1. Москва, 1984.

Гройс 1993: Гройс, Борис. Утопия и обмен. Москва, Знак,1993.

Жижек 2002: Жижек, Славой. Добро пожаловать в пустыню Реального. Москва, Фонд «Прагматика культуры», 2002.

Забелин 1997: Забелин, А. От коммунистической утопии к рыночной. Природа социально-экономического реформаторства // Новое поколение, N2, том 2. Москва, 1997.

Лоренц 1995: Лоренц, Конрад. Восемь смертных грехов человечества / Оборотная сторона зеркала. Москва, Республика, 1995.

Лотман 1992: Лотман, Ю. М.. Культура и взрыв. Москва, 1992.

Смирнов 1999: Смирнов, Игорь. Человек человеку — философ. СПб. Алетейя, 1999.

Уэльбек 2003: Уэльбек, Мишель. Платформа. Иностранка, Москва, 2003.

Cazeneuve 1966: Cazeneuve Jean. Bonheur et civilization. Paris, Gallimard, 1966.

Manach 1970: Jorge Manach. Teoria de la frontera. Puetro Rico, Editorial Universitaria,

1970.

Larrea 1983: Larrea Juan. Hacíauna Definición de América — Apogeo del mito. México, Nueva Imagen, 1983.

Subscribe

  • Огонь, дрова и дымоход

    Ненавидеть Путина и его режим легко. Ведь он огонь, беспощадно уничтожающий все на своем пути. А так как Путин (и режим его имени) движется в…

  • Поэма о дерматине (Кто тебя победил никто)

    Фильм Л. Аркус – как любое высказывание, претендующее на эпохальность, о тайной любви. Вроде как о людях, но и о том, что важнее людей и примет…

  • Секс как частный случай

    Хотя фейсбук продолжает спорить о Нобеле для главреда «Новой газеты», которого, несмотря на уважительное отношение к самой газете, далеко не весь…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments