mikhail_berg (mikhail_berg) wrote,
mikhail_berg
mikhail_berg

День памяти Алика Сидорова

Этой фотографии тридцать лет. Не помню, кто снимал, но из мужчин на снимке жив только я.
Так как посиделки происходят у Вити Кривулина, то начну перечисление с него, он сидит спиной, крайний слева, за ним дикий абрек – это я, потом сестра Наташи Ковалевой, тогдашней жены Вити, самой Наташки на фото нет.
У окна стоят писатель Петя Кожевников и Пригов. Далее крепко выпивший Алик Сидоров и художник Юра Дышленко, выпивший никак не меньше. Затем полузакрытый незнакомец (то есть я его, очевидно, знал, но сейчас не идентифицирую: кстати, может, и он ещё жив). Спиной с локонами Мальвины сидит моя жена, Танька.
Хотя фотография посредственного качества, обратите внимание, что пила питерская богема году в 1986-88: ни одной бутылки водки и коньяка - портвейн, крепленое вино и, может быть, сухое. Алик Сидоров, а все к столу, в основном, покупал он, как богатый московский гость (то есть и остальные, наверное, скинулись по трешке, но главный вклад, как всегда, его), Алик любил и джин, и виски, и ещё массандровский херес, но в ленинградском доме пил, что и все.
Начну с Юры Дышленко. В этот период он был, пожалуй, единственным ленинградским художником, принятым/признанным в кругу московских концептуалистов, а это значит как бы у вечности. По крайней мере, в художественном журнале «А-Я», издававшемся Аликом Сидоровым, персональная статья была посвящена только одному ленинградцу, Юре Дышленко. И написал ее Витя Кривулин. Кстати, как и некролог в «Коммерсанте», через несколько лет после отъезда Юры в Америку за славой и деньгами. Ни того, ни другого не приобрёл. Кроме некролога.
Я очень хорошо помню его проводы и тот фильм, который он снимал перед отъездом с нашим участием. Он ходил с камерой по проходным дворам Васильевского острова, в основном, около своего дома (жил он на Среднем, рядом со Съездовской) и снимал облупленные стены. Чтобы – пояснял - если замучает ностальгия, посмотреть на эту срань и тут же излечиться. Умер он не от ностальгии, от рака. Быстро, пяти лет не прожил в Нью-Йорке.
Мне потом часто казалось, что я его вижу в василеостровской толпе, вон мелькнул вихрастый затылок, я чуть не делал инстинктивный шаг (конечно, не делал, только импульс, желание шага), а потом понимал, что ошибся. Он был крестным моего сына. Крестины проходили в том же соборе князя Владимира, в котором потом будут отпевать Витю.
Пригов был частым гостем, даже елку покупал моему трехгодовалому сыну, помню, сидим мы в самом начале перестройки в летнем кафе на Невском (только появились), и обсуждаем темы вокруг моей диссертации про власть литературы. Вот, - говорит Пригов, - посмотрите, как держатся иностранцы? Это же, в основном, деликатнейшие люди. Но здесь они попали в облако власти, и сразу в жестах, речах проступает эта власть. Только потому, что Россия с её неполноценностью – извечная зона власти для иностранцев.
Его собеседник у окна – Петя Кожевников, самый младший в «Метрополе»: способный, оригинальный прозаик. Но с червоточиной. Сразу неопределяемой, но проступающей как запах. Ещё через эпоху он мне расскажет, как заставил нас всех защищать его от преследования прокуратуры, как эколога, пострадавшего от злоупотреблений. И вот мне Петя после литры выпитой говорит со странной усмешкой: «А ведь я вас всех обманул: и тебя, и Бориса Ивановича (главного редактора самиздатского журнала «Часы») и вообще всех. Я вам рассказал, что меня избили, а потом обвинили в избиении природоохранного чиновника. Но он не бил меня. Я сам его ударил, но потом понял, что меня посадят и придумал историю, где я - жертва, и ее вам рассказал. Ведь расскажи я вам правду, вы никогда бы не стали защищать меня. Так?»
Вот такой Свидригайлов, что, возможно, помогало его прозе жить непонятной жизнью: сильной, но с позывом к гадливому принюхиванью.
Алик, Алик Сидоров. Я – не чувствительный человек. Но мне до сих пор больно, что его нет. Возможно, это был главный человек моей жизни, с которым, как и со всеми я был на «вы» и по имени-отчеству. Причём, в последние путинские годы мы разошлись с ним политически: до Крыма он не дожил, но дожив, стал бы, почти не сомневаюсь, крымнашистом. У меня эти сомнения о многих: и Витька Кривулин любил быть против шерсти, и как стал певцом Сербии, поехав туда во время войны, изображая Хемингуэя, так через 20 лет мог бы сыграть в эту игру: чей Крым?
Но это уже ничего не меняет: ни он не стал крымнашистом, ни Алик, и, значит, я могу любить их с неомраченным послевкусием. Когда друзья кончились, как сахар в сахарнице, что ещё остаётся, как вспоминать, как это было, когда...
Subscribe

  • Огонь, дрова и дымоход

    Ненавидеть Путина и его режим легко. Ведь он огонь, беспощадно уничтожающий все на своем пути. А так как Путин (и режим его имени) движется в…

  • Поэма о дерматине (Кто тебя победил никто)

    Фильм Л. Аркус – как любое высказывание, претендующее на эпохальность, о тайной любви. Вроде как о людях, но и о том, что важнее людей и примет…

  • Секс как частный случай

    Хотя фейсбук продолжает спорить о Нобеле для главреда «Новой газеты», которого, несмотря на уважительное отношение к самой газете, далеко не весь…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments