mikhail_berg

Categories:

Смелое высказывание

 Среди нередких сравнений прошлого и настоящего есть попытки сопоставить нонконформизм в позднем совке и сегодняшнее состояние из-под путинских глыб. Чаще это звучит из уст тех, кто хотел бы упрекнуть нынешних: мол, у нас вообще ничего не было, а стойкость, да и кайф от жизни был погуще. Вот около этой двери и стоит потоптаться, все равно открывать некому.

Но я бы начал вот с какого наблюдения: в нонконформистском обиходе напрочь отсутствовало слово «смелость». И связанный с ним ореол. То есть слово существовало, но преимущественно в фигуральном смысле: типа - смелое утверждение (скорее, как синоним бездоказательности), смелый образ (тоже что-то не вполне удачное). Но вот чтобы о чьём-то поступке или поведении говорили отважный поступок, мужественный человек, смелое поведение - я не помню.

То есть вокруг люди почти непрерывно делали такие вещи, которые могли быть наказаны (и наказывались) как противоправные и чреватые нешуточными последствиями, да еще в почти полной пустоте и темноте (кроме нескольких друзей и тонкой струйки в виде информации для «голосов» - никаких свидетелей), но при этом оценивать их как «смелые» в голову не приходило.

Скажем, Алик Сидоров делал вместе с Игорем Шелковским журнал «А-Я», и это сопровождалось почти непрерывными обысками (18, если не путаю с конца 70-х до начала перестройки), регулярными допросами в КГБ, рутинным набором давления. Алик рассказывал во время наших застолий, как устраивал постоянные тайники в своей огромной коммунальной квартире на Чистых прудах, которые не обнаруживали (а подчас обнаруживали) кагэбэшники. С отстраненной улыбкой и раздумчивой интонацией рассказывал, как соседи помогали ему спасать важные рукописи и плёнки, но я не помню, чтобы кто-то когда-нибудь сказал: это - смело, отважный поступок. Это было невозможно. Не на этом делался акцент: говорили «остроумно», «хитро», «красивый ход».

Помню, в начале 80-х Алик привёл меня первый раз в мастерскую Эрика Булатова и Олега Васильева. Они долго показывали свои работы, альбомы, каждый жест реферировался. Говорили: «это работает», «ты уверен, что это работает?», «мне кажется, здесь появляются лишние ассоциации». А это были работы вполне диссидентского свойства, которые могли стать источником неприятностей разного калибра, но оценивать их по регистру смелости никому не приходило в голову.

Еще до «Клуба-81» Витя Кривулин решил организовать профсоюз свободных литераторов (даже не помню, как они с Суреном Тахтаджяном его тогда назвали). Тут же об этом раструбили по Би-Би-Си, какое-то время это обсуждали, но чтобы кто-то сказал: да, смелый, мужественный ход, дальше терпеть было уже невозможно - никто. Это было бы неприлично. Если обсуждали, то говорили, в основном, с иронией, как обо всем. И оценивали по двум критериям: эффективности и целесообразности.

Понятно, что это была целесообразность и эффективность из совершенно иной системы ценностей, чем целесообразность и эффективность человека, делающего советскую карьеру. Но все равно - это была эффективность и целесообразность, с учетом некоей перспективы будущего и возможной реакции на неё, как властей предержащих с их колчаном разнообразных репрессий, так и подразумеваемой реакции обобщённого Запада, наблюдающего за этой сферой в совке.

Но критерий «смелости» отсутствовал как класс значимых оценок. Впрочем, как и почти весь регистр высокого стиля. Понятно, что каждый знал, что все возможно кончится тюрьмой («тюрьма» тоже не говорили, говорили «лагерь», но с обязательной иронической коннотацией, вышучивая все экзистенциальное). Это была как бы изначальная установка, некоторая развилка, до которой можно было пользоваться критерием «смелости», «правды» (не помню, чтобы вменяемый нонконформист говорил в применении к своей деятельности как о чем-то, имеющем отношение к «правде»).

Понятно, что это был такой кодекс, правила игры, но это очень важно, что ни о какой «смелости», «справедливости», «честности», «правде» - речи не было.

Вокруг цвел и пах совок всеми своими цветами и оттенками конформизма, репрессивность которого по сравнению с путинской просто несоизмерима. Хотя и по сравнению со сталинским временем она несоизмерима. И это входило в расчет тех, кто выбирал такой путь. Но говорили о «стратегиях», говорили «это работает» или «не работает». Об окружающем мире советского конформизма, а он, безусловно, не был сплошным, как стена, а если и стена, то щербатая, то есть неоднородная (как неоднородными, разнообразными были и сами стратегии приспособления к нему), говорили с презрением, но без использования этического или политического словаря. Конформистов презирали, но как то, что неэффективно, глупо, имеет короткий срок использования, «не работает».

Почему не работает? Ведь никаких разговоров о том, что нонконформистское поведение - оцениваемое вчуже как антиобщественное, антисоветское или несоветское - имеет шанс оправдаться в обозримом будущем, принести реальные дивиденды, я таких разговоров не помню. Никто не надеялся, что советская власть слиняет за три дня, а тех, кто старательно вычёркивал себя из советской жизни, поднимут на щит общественного признания, это не входило в расчет.

Но при этом была почти абсолютная уверенность, что советская власть, советская жизнь и любое сотрудничество с ней - бессмысленно, ошибочно, неэффективно. Потому что рано или поздно она кончится, и мир перевернётся, и все белое, советское, конформистское окажется бессмысленным и ошибочным, каким оно представлялось обитателям подполья.

Я здесь не буду обсуждать, в какой степени такой взгляд на действительность (и перспективы такого будущего) - был утопичным. Он во многом был утопичным, операция инверсии - когда чёрное становится белым и наоборот – была в итоге применена к немногому, выборочно. И как всегда куда более массовым оказался успех конформистов, только в последний момент сделавших вид, что и они всегда были тайными либералами. Но все равно, если сравнивать с тем, что происходит сегодня, то вот именно эта критериальная разница кажется мне наиболее существенной.

Наше время постоянно пользуется критериями, которые считались неудобными и неправильными для озвучивания в андеграунде. Очередной смелый спектакль Богомолова со скандальной, на грани фола версией классики; как вызов прозвучала на суде речь Альбац, которая бросила в лицо судей обвинение в параличе судебной власти; отважное поведение Навального (овеществленное в словах мужество), который ведёт себя как свободный человек. Постоянные апелляции к тому, что является честным или бесчестным, справедливым или несправедливым. Эпитеты эти представляются важным выявлением слоя различий.

В позднем совке искать что-то честное, справедливое в официальной культуре было невозможным и неприличным. Понятно, что тем, кто находился внутри советской системы - преподавал, писал книги, статьи, музыку или делал какую-то карьеру в науке, приходилось использовать другие критерии. Возможно, у них что-то интерпретировалось как более честное или менее, что-то еще возможное в качестве компромисса или уже невозможное, запредельное, гангстерское (был такой эвфемизм для выгодной, но очень неприличной конъюнктуры), здесь более совпадая с критериями интеллигентского позиционирования путинского времени.

Но я говорю именно о нонконформизме, который, как я понимаю, почти не имеет точек пересечения с проблематикой общественной стратификации позднего путинского режима.

Если сравнивать сегодняшние критерии, принятые для оценки общественного и культурного поведения, то они, скорее всего, более походят на оценки, принятые во время «застоя» у советских либералов-шестидесятников, которые завоевали право на определенный люфт в каноническом поведении. И этот люфт мог оцениваться как «смелость», «честность», или, напротив, как «нечестность», «трусость», «отступление», «предательство», характерные для стратегий более канонически советских, это, в общем, понятно.

Поэтому, как я думаю, бессмысленно сравнение сегодняшней общественной проблематики с поведением нонконформистов позднего совка, даже накануне перестройки, которой никто, насколько я знаю, в советском андеграунде не ожидал, и вёл себя так, как будто советская власть - тысячелетний рейх, который обязательно рано или поздно окажется колоссом на глиняных ногах, но когда - когда рак свистнет. Вряд ли доживём.

Глубина погружения в подполье, уровень дистанцирования от всей официальной культуры варьировался от тотального до почти полного. Никакой ненависти не было, как и моральных инвектив, это представлялось непродуктивным. Тот же Синявской, сказавший, что у него с советской властью - эстетические разногласия, был советским писателем, решившим сыграть на другой клавиатуре. Клавиатуре оппонирования официозу, со своими рисками и возможными призами.

То есть пока Синявской был советским писателем, то, что он делал, в той или иной степени можно было оценивать по критериям «смелости», уровня «правды» и так далее. Но после того как он перестал быть советским писателем, то, что он писал или говорил, становилось более или менее целесообразным и эффективным.

Не знаю, в какой степени эти сопоставления выявляют разницу между набором стратегий (и их оценок) в советском андеграунде и сейчас, при позднем Путине, но эта разница принципиальна. Как у разных эпох и разных общественных формаций.

«Левый МОСХ» или «левый ЛОСХ» (как говорили тогда), вот где стоит, возможно, искать совпадение критериев оценки поведения и систем ценностей. Скорее всего, где-то там или близко.

   2

Error

default userpic

Your reply will be screened

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.