mikhail_berg (mikhail_berg) wrote,
mikhail_berg
mikhail_berg

Category:

Страх страха

Так ли уж мы отличаемся от наших оппонентов (и даже врагов, если предположить, что они у нас есть)? Возможно ли взять тех, кого мы более других не любим, не принимаем, осуждаем, и найти невидимое с первого взгляда сходство с нами?


А оно есть. Вот ненавистные для многих российские олигархи, выросшие из анекдотического образа нового русского и старого комсомола, но уже с респектабельным макияжем, который придают им их миллионы. Что, кроме поддержки Путина и его режима, нам в них не нравится? Помимо зависти, само собой. А то, что они рабы, которые никак не могут насытиться. Засовывают в свой жадный скользкий рот яхты и футбольные команды, дворцы и падких на блестящее сорок с ногами от шеи. Ведут себя так, как будто только вчера разбогатели, а завтра - неминуемая экспроприация, и надо успеть порадоваться жизни, что вот-вот кончится.


Кто ещё нам отвратителен, как руки брадобрея? Возможно, республиканцы-консерваторы, отстаивающие свои вполне мракобесные ценности легального национализма и в том числе право без разумных ограничений покупать оружейные арсеналы, как будто завтра к их домам потянутся мобильные группы вооруженных «калашниковыми» Петровых и Бошировых под руководством повара Путина, и от этого ЧВК Вагнера они будут отстреливаться словно Ворошилов, защищавший жену-еврейку. А наша душа – и есть жена-еврейка.



Мне один приятель рассказывал, что в автосалонах Среднего Запада при покупке машины предлагают на выбор бонус: скидку, скажем, какую-нибудь фичу, типа подогрева зеркал, или очередной кольт или полуавтоматическую винтовку (правда, уже с доплатой). И большинство берет не подогрев зеркал или жопы, а ещё один пистолет или винтовку, хотя и того, что есть, достаточно, чтобы штурмовать Зимний снежной ночью сурового ноября.


Казалось бы, такие же ненасытные кретины, как и их русские оппоненты-коллеги, только насытиться они не могут разным, а сама природа - прорва - похожа.


Я могу ещё много по этому поводу разводить турусы, но пришла пора вывести на чистую воду себя. Я в определённом смысле похож на этих смешных и нелепых субъектов, причём сам столь же нелеп. Только в другом.


Мой голод я бы назвал страх страха. Дальше пойдут оправдания, но не давайте сбить себя с толку. Так получилось, что мое дворовое детство было трудным, так как жил я в ленинградских новостройках на Малой Охте, а мои легкомысленные родители не посчитали нужным устроить меня в приличную школу, каковых в двух трамвайных остановках, у Смольного, было несколько. И ходил я в гопницкую школу во дворе, где меня, как маленького еврейского мальчика из интеллигентной семьи, били и унижали, вернее, сначала унижали, а потом били, особенно, когда я стал входить в подростковый возраст.


Я сегодня почитаю это продолжительное испытание за, возможно, главную жизненную удачу. Пригов мне говорил, что его главная удача, что он родился в Москве, а моя главная удача, что я детство провел в полубандитском микрорайоне Малой Охты. И никто защитить меня не мог. Именно это противостояние дворовому большинству закалило (если это можно так назвать) мой характер и выковало из меня вполне отчаянного молодца, которому и чужая голова – полушка, и своя - копейка. Более того - дворовые испытания заставили меня с подросткового возраста заниматься различными видами единоборств, после восьмого класса я, правда, вырос на 18 сантиметров, маленький еврейский мальчик остался в прошлом, а скоро превратился в бугая, который под вполне интеллигентной внешностью (если только она кажется кому-то интеллигентной) скрывал неожиданные для этой внешности возможности. Бывает.


Но я о сопутствующем этому обстоятельству эффекте. Я занимался гимнастикой, самбо, боксом, долгие годы культуризмом, потом запрещённым в совке каратэ и не жалел тратить на тренировки в потном спортзале часы жизни. И мысль остановиться не приходила мне в голову. По большому счету я готовился к тем сражениям, которые были проиграны мной в прошлом. Но ведь это было когда-то, я же годы спустя продолжал примиряться к смертельному бою, хотя с восемнадцатилетнего возраста уже никому не приходило в голову проверять меня на слабо, но страх страха сильнее. 


Это совсем не означает, что я акцентированно брутален (или был таковым) и веду себя как жлоб. Я кропотливо вежлив, и, как мне кажется, никогда не использовал свои физические преимущества в виде козыря. Напротив, насколько возможно скрывал их. Тем более что усвоил два главных правила перехода качества в количество, то есть противостояния в его физическую фазу. Первое бесконечно повторял мой первый тренер по кекусинкаю: до последнего избегайте драки, но если уже ввязались, то никогда не бейте вполсилы. Поэтому я, как самой очевидной пошлости избегал тени аргумента, мол, поговори у меня еще, трепло семиструнное, и я тебе глаз на жопу натяну. Тем более что появилось другое измерение прежнего страха: убить ненароком человека, просто один раз его ударив; и этот страх возрастал вместе с потерей той тонкой настройки удара, которая естественным образом теряется быстрее, чем сила при отсутствии регулярных тренировок.


И здесь надо упомянуть о втором виде страха, который подтолкнул меня к занятию суровыми единоборствами: я всю жизнь готовился к аресту и посадке. Я ненавидел советскую власть тем больше, чем меньше встречал это в окружении своих родителей, людей осторожных и вполне по-интеллигентски советских. Я не помню никакого прозрения, я сухо (с влажными прожилками) ненавидел совок с того же подросткового возраста, когда был записан во все библиотеки, мне доступные, и с юношеским максимализмом презирал всех сотрудничающих с совком. И не скрывал этого, точнее, если и скрывал, то только под манерами обыкновенного вежливого вьюноши, которому правила поведения запрещают самоутверждаться за счет собеседника, и максимально скрывать потребность этого самоутверждения.


Но окружающим нетрудно было обнаружить мои убеждения, и я не сомневался, что рано или поздно попаду в лагерь. А раз так, то готовился к этому. То есть мои занятия в спортзале были, как двуликий Янус, обращены к прошлому и будущему: я готовился к тем дворовым дракам, где меня, маленького интеллигентного мальчика с гонором, не подкрепленным физическими кондициями, пиздили полублатные из окрестных домов. И, одновременно, к тем не радужным перспективам, которые открывались на фоне практически сплошного конформизма моего окружения.
Кстати, совершенно необязательно, что физическая сила помогает выжить в замкнутом мужском пространстве. Советская тюрьма легко ломала и куда более брутальных мачо. Духовная стойкость всегда и почти везде весомее. Плюс та координированная к социуму уместность, которая вполне могла меня подвести. Сеня Рогинский рассказывал мне, как буквально в первые недели пребывания в лагере стал свидетелем того, как на верхних нарах опускали парнишку, ребенка, фактически, и правила поведения диктовали невозмутимость, вмешательство бы было жестоко наказано. И я, как и все мы, тут же перелицевал эту ситуацию на себя, и поежился – хватило бы у меня выдержки, или страх страха сыграл бы со мной дурную шутку?


Не знаю, по идее, такие как я, должны погибать раньше, я и не настраивался на долгую жизнь, я приготовился умереть в седьмом классе, но показали мне дверь в цугундер в самый последний момент: на второй день съезда, на котором Горбачев объявил перестройку, мне зачитали предупреждение, дополненное словами, что моя деятельность рассматривается как антисоветская (и поверьте, у нас вполне достаточно материалов для того чтобы убедить в этом суд). Но я отказался подписывать это предупреждение не потому, что знал, как все будет дальше, что мои следователи будут помощниками у Собчака и прорабами перестройки, а потому что читал книжку «Как быть свидетелем» Альбрехта, да и слушал его советы несколько раз во время встреч в Питере. Да и западло бояться, ага? Но более всего мне было жалко того дополнительного измерения самообмана, в котором я с кайфом пребывал всю жизнь и который позволял задешево смотреть на всех сверху вниз. 


Именно это тщательно лелеемое в себе высокомерие (плюс преувеличенное представление о своей защищенности) заставляло меня вписываться в непрекращающееся число скандалов. Типа, тушить сигареты хулиганам, закуривающим в метро. Думаю, не раз я проходил мимо своей судьбы, успевая разминуться буквально в дверях. Помню, в 1992 уезжаем мы из Усть-Нарвы, и уже в Ивангороде на заправке попадаем на бандитскую разборку, которую я увидел первый раз не на экране. Какие-то братки на хороших машинах ворвались на бензоколонку и начали битами крушить оборудование и попавший под руку персонал. Я, естественно, вышел и попер прямо в гущу, так как у меня в груди клокотало, а жене и в голову никогда не приходило меня останавливать. Иду я к самому большому амбалу, тот оборачивается к разыгрывающему партию шпунтику в бейсболке и спрашивает: а этот что за хер с горы? Нет, это фрайер глупый, он не при делах, поехали. А ведь мог и подумать, в машине жена, малолетний сын и собака.


Понятно, что в Америке сила как аргумент – это привилегия социальных низов. Хотя бы потому, что просто так в Америке подраться проблематично: почти наверняка будет вызвана полиция, а возможно, дело дойдет до суда, что означает: прощай, карьера навсегда. Драки в баре остались только в Голливуде или в гетто, где свои законы. Один мой знакомый, раздосадованный на свою американскую жизнь, вышел как-то на проезжую часть и пошел против движения. Все машины остановились, никто не вышел, никто не сказал ни слова. Никто не покрутил у виска, не сделал замечания. Агрессивность (тем более с физическим уклоном) – это то, что давно вытеснено в сферу маргинального. Боксом и прочей борьбой занимаются, в основном, дети из пролетарских семей в черных или латиноамериканских кварталах. Да, и пистолет, который всегда может быть вынут из широких штанин, - веский довод, чтобы фильтровать базар.


Так что Америке все мои навыки нанесений ущерба руками излишни. И моя русская готовность к бою днем и ночью быстро покрылась паутиной в углу, в котором складируются ненужные в Новом свете российские преимущества. Huge guy, с остаточным уважением говорят мне медсестры, делая укол перед колоноскопией.


Однако именно потому, что в реальной жизни (офлайн) никому давно не приходило в голову разговаривать со мной невежливо, мне доставляет определенное удовольствие, когда мне сегодня хамят в интернете на удаленном безопасном доступе. Точнее испытываю сложные, но не лишенные ощущения новизны чувства. И никогда не скажу (хотя иногда тянет), а ведь глядя в глаза ты бы такое не повторил, правда?


Тем более что прекрасно помню о втором правиле лагерного опыта (а этот лагерный опыт у нас второй Пушкин), который стал для меня непререкаемым: никогда не угрожай, делай. Тем более через океан.


Я не помню, когда у меня прошел страх тюрьмы, думаю, не прошел, каждый раз, когда приезжаю в Россию, в голове включается контрольная лампочка: возможно все. Будь готов – всегда готов. Да и когда уезжаю, лампочка не гаснет. По меньшей мере, мигает, подмигивает, напоминая о себе.


Но я ведь, собственно говоря, о том, как мы похожи на тех, кого ненавидим и презираем. Я-то уж точно. Так что особо задирать нос нет резона. 


   P


Subscribe

  • Гагарин - Белка и Стрелка

    Борхес утверждал, что самые простые вещи это те, что открываются в последнюю очередь. Полёт Гагарина к ним не относится. То, что это событие, по…

  • За что украинцы ненавидят русских

    Угрожающее скопление русских войск на украинской границе обострило чувства и выявило ряд неочевидных свойств. Понятно, почему угроза войной –…

  • Триединство волка, козы и капусты

    Александр Морозов – проницательный наблюдатель постсоветской действительности, иногда, возможно, от природного добродушия пишет вещи, кажущиеся…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments