February 10th, 2010

Журнал "Нева" в своем февральском номере опубликовал статью Михаила Берг

"Коммунистическая утопия: жизнь после смерти. Без оправдания". Статья первоначально была прочитана как доклад на конференции в Берлине, посвященной проблемам посткоммунизма в Европе, а затем была адоптирована для журнала. Мне кажется, она может быть любопытна и для широкого читателя.

 

Что пришло на смену коммунистической утопии, во что, после развала советской коммунистической империи, этой утопии удалось перевоплотиться?

Попробуем уточнить понятия. Речь в дальнейшем пойдет, конечно, не об утопии, как литературном жанре, а о весьма специфическом символическом проекте, который, апеллируя к некоторой совокупности представлений о будущем или прошлом, пытается с их помощью изменить настоящее. Сегодня существует возможность рассматривать такой проект не только как социальный или культурный, но и как филогенетический. Так, среди филогенетических стимулов поведения, из разряда закрепления выработанного условного рефлекса, есть стимул, в котором перспективная привлекательность того или иного объекта заставляет субъект жертвовать в настоящем тем, чем без перспективной награды он пожертвовать не готов[1].

Collapse )

Продолжение статьи "Коммунистическая утопия: жизнь после смерти",

опубликованной в февральском номере журнала "Нева".

Если говорить о глобальных европейских утопиях Нового времени, то коммунистическая утопия, которую в прошлом веке пытались реализовать в России, не была первой. Более того, сам жанр классической литературной утопии возник как реакция и необходимая фиксация утопического движения в ином направлении. И первым утопическим направлением для Европы был, естественно, не Восток, а Запад. Социальная утопия, являясь естественной преемницей утопии религиозной, точнее христианской[4], во многом исчерпавшей ресурс оправдания современной ей социальной иерархии и слишком тесной для символических претензий нарождающегося третьего сословия, ищет будущее, способное изменить настоящее, собственно говоря, там же, за воображаемой линией горизонта, отделяющей жизнь от смерти и истории; утопия опять направляется на поиски земного рая, земли обетованной и ищет их именно в стороне заката, что, конечно, симптоматично. Движение на Запад, в древнеегипетскую «землю мертвых» указали еще античные мифы: именно на западе всегда располагался языческий рай, на западе размещались Елисейские поля и Сады Гесперид, на западе Платон разместил Атлантиду — прообраз первой европейской утопии; в западном направлении разворачивались странствия Улисса. Именно на запад, пытаясь переплыть Атлантический океан, неслучайно в средние века именовавшийся Морем Мрака, все более и более сдвигая границу познаваемого (то есть оправданного) и все ближе приближаясь к Блаженным островам, где люди продолжают жить в Золотом веке, ринулись европейские мореплаватели из Европы[5], так как пространство для социальных инноваций было сужено до предела.

Запад был единственным направлением, где в принципе еще оставался шанс обнаружить новую сакральность, способную стать легитимной, или найти основания для оправдания (или существенного обновления) старой. Для разрешения глубокого кризиса европейской легитимации надо было начать все с начала, с места, где история еще не начиналась, с белого листа, на котором еще не был расчерчен ни один проект иерархического распределения ценностей и позиций, унизительных и бесперспективных для многих. В Европе таких направления практически уже не оставалось. Варварские северные страны все более осваивались европейскими завоевателями, с легкостью включившими их в орбиту европейской истории. Вечно терпкий Восток меркантилизировался и превратился в поставщика шелка, сказок и пряностей; оставалась, правда, Индия, куда арабы и португальцы уже проложили пути, не обнаружив там, однако, ни необитаемых земель, ни людей с другой антропологией, ни конца света. Для социального обновления нужны были ранее не звучавшие аргументы.

Утопией стал Новый свет, или страна Будущего, как назвал Америку Гегель. Именно открытие Америки, этого географического антипода Европы, породило жанр классической литературной утопии, Томас Мор описывает остров Утопия, читая письма Америго Веспуччи[6], Кампанелла в «Городе солнца» упоминает судовладельца из Генуи, подразумевая под ним Христофора Колумба, «Новая Атлантида» Френсиса Бэкона неслучайно оказалась расположенной на одним из тихоокеанских островов. Совпало все или почти что все — удаленность, которая легко поддается интерпретации, как Иное; богатая экзотическая природа и иные антропологические признаки аборигенов; само усилие по преодоления моря Мрака, кажется, соизмеримое с искуплением грехов; общее напряжение и массовое ожидание. И реально чистое место, свободное от истории, то есть интерпретации. Утопический дискурс начинает развиваться как результат развеществления дискурса католицизма, отступающего под напором реформаторов различного толка. Утопия приходит на смену мифу о потерянном рае и меняет главное действующее лицо истории, вместо Бога, творившего мир, появляется человек, который должен и может организовать новый топос, новое общество.

 

Collapse )

 

Окончание и примечания к статье "Коммунистическая утопия"

Понятно, что для сегодняшней ситуации характерна не интеграция, а дифференциация утопических функций, их полифония и конкуренция между различными аспектами утопических моделей, апеллирующих или, напротив, принципиально скрывающих какую-либо связь с коммунистической утопией. Естественно, не могли оказаться утраченными и функции антропологического и психологического оправдания. Они никогда не выдвигались на передний план из-за боязни дезавуировать сам проект, но, возможно, являются главными в сути утопии, как спасения, обоснования необходимости жить так, будто длительность жизни социума соизмерима с жизнью социального агента, работающего на него, или на те группы, которые в конкурентной борьбе завоевали право выдавать свои интересы за интересы всего социума. Понятно, что речь идет о редукции общественно важных функций религиозных утопий, потерявших ранее свою авторитетность, и подмене тех символических целей, которые ранее рассматривались лишь как очень отдаленная перспектива, целями, реально уже осуществимыми.

 

Collapse )