mikhail_berg

Categories:

Съесть олимпийского мишку

В день памяти Алика Сидорова я не вспоминаю о нем больше или как-то иначе, я просто что-то пишу в попытке замедлить его исчезновение за границей, отсеивающей тех, кто ещё может напоминать о себе, от других, уже бессильных бороться с забытьем.

Из всех ушедших друзей мне не хватает его больше, не потому что он — более крупная фигура, чем Пригов или Кривулин, и не совсем потому, что время и люди, им облагодетельствованные, к нему более несправедливы, чем к тому же Вите (здесь только о Диме можно не тревожиться или тревожиться о другом).

Алик, с его избыточным, подчас акцентированным благородством и хлебосольством, скрывал, конечно, под подолом крахмальной скатерти с пятнами вина и жирной еды щупальца своей почти отеческой нежности ко мне; и я частенько ёжился, более всего боявшийся быть облагодетельствованным.

У нас была разница в возрасте чуть более 10 лет, и это всегда казалось расстоянием историческим, и даже теперь, когда я уже пережил его, все равно оборачиваюсь в его сторону, туда, где зияет его исчезновение, как младший. На какие только ухищрения он не шёл, чтобы помочь мне: денег я не брал, но он подарил мне первый компьютер в компьютерный неолит, поддержал наш журнал, когда было совсем туго, научил меня фотографировать — больше именно своим перфекционизмом. Ездили в Крым снимать горы, занудно, долго, с непонятным мне кайфом. К пленке я не прикасался, но он в очередной раз подтолкнул меня, когда возникли цифровые камеры, сказав, что будущее здесь за слоями, фотографы будут вопить, что это все не фотография, а фотошоп, но слои – единственное, чего не было раньше.

Иногда это было забавно. Когда я написал «Письмо президенту”, он в своей реакции соединил проницательность (вы пишите так, чтобы было понятно, что это ваша и только ваша борьба, в которой вам не нужны сторонники и помощники, а читатели любят участвовать хотя бы воздушно-капельно и дистанционно, зачем иначе читать). И совсем уже трогательное: поверьте, то, что вы Путина приглашаете на татами, я бы убрал, немного высокомерно звучит, бравада какая-то, да и он больше тренируется. Что было, кажется, мною правильно интерпретировано как сигнал беспокойства по формуле: слушай, Зин, не трогай шурина — опасно. Здесь тревожные отеческие щупальцы, красные от обваренной кожи, были почти обнажены.

Любая дружба — это обмен, причём строгий, по учету; Алик был, конечно, несостоявшийся художник, конвертировавший нереализованные творческие замыслы в то, что для русского (а тем более советского человека) — вторсырьё: в деятельность за пределами умозрительных границ. В эту самую дягилевщину, о которой многим лень даже думать, не то, что тратить время и действовать.

Безусловно, из того, что я говорю, можно вычесть мою зависимость от желания, дабы тот, кто ценил меня, сам был исполином от культуры, но Алик — действительно создатель того троянского коня, на котором искусство андеграунда под именем московский концептуализм въехал в западный мир, а уже затем из его чрева высыпала толпа художников, мобилизованных и призванных нежданной славой. Румяные пироги из печи Сидорова-Шелковского. Но последний хотя бы был назван по имени, а не находился в тени неведомого Алексеева, да и удаленность сыграла роль увеличительного стекла.

Но именно Алик покупал у нынешних гениев картины при полном отсутствии спроса, предоставляя им узкую возможность жить и писать при нищем совке, но кто такое помнит: слава скупа на благодарность, быть сиротой и вундеркиндом выгоднее, чем выходцем из многодетной семьи.

Ни разу не слышал от него упрёка, хотя он передо мной всегда хотел красоваться своей невозмутимостью и неэмоциональностью (фирменное качество нашего поколения), его слабость была в другом: он мечтал не быть человеком одного подвига, ему нужна иллюзия многостаночности, он хотел повторять достижение “А-Я” во всех сферах, ему доступных.

Его гигантомания была следствием барьера, им установленного для себя, ничто не ниже недоступного для воображения. В фотографии это, кажется, удалось, не из-за огромных размеров его пейзажей, а вследствие той задачи, которую он осуществлял, фиксируя бесчеловечную, безвременную красоту Киммерии в ситуации, когда все красивое давно принадлежит массовой культуре, и разрешено (если разрешено) только короткое прощание с покойником в виде реплики повторения. Уже на Западе я находил те оригиналы, копии которых снимал Алик в Крыму: это закат красного солнца у Мунка, это Куинджи, это то, это се.

Конечно, его гигантомания и перфекционизм были бичами, которые хлестали его жизнь до крови как стрельца-пьяницу в застенках. И наказанием, в том числе через близких: через Аню, которую он хотел уберечь от дурной советской школы, а уберёг от жизни. Через Лиду, которая будучи окружена маревом и декорациями гигантских замыслов, незаметно превратилась в непризнанную дочь царя и тайную принцессу. Не ставь перед собой высоких барьеров, другим их преодолеть еще труднее.

Как получилось, что человек, которого КГБ трепало как тузик грелку (счет одних обысков шел на десятки, а последний разоблачительный фильм вышел уже просто накануне августовского путча, не могли конторские больше хранить ненависть), станет под конец столь толерантен к чекисту на троне? Возможно, это была перверсия, перекодирование реальности в духе поиска виноватых: время обошлось с ним несправедливо (а к кому оно справедливо), а так как время было либеральным, размежевание вышло прихотливым.

Его последние годы, когда вроде как пошли выставки, было для меня омрачено политической разноголосицей, но он-то был выше этого, ему в голову не приходило суммировать дружеское неравнодушие с политическим подтекстом, а я суммировал, соединяя плюс с минусом, в результате только теряя.

И сегодня, смотря в сторону черного океана, туда, где прошлое, пивные ларьки, грязный снег возле парадной, концерт Курехина в Д/К Ленсовета, после которого Алик, попивая херес на квартире Кривулина на Петроградке, сказал: я сниму патриарха с пробега (что-то тогдашний патриарх не то сделал или сказал), ему еще влетит по пизде мешалкой, где пропадающая в тумане родина и обмылки воспоминаний и людей, мне не хватает именно его голоса с небрежной хрипотцой и ленивой растянутостью в московском интонировании: аа-лло? Михал Юрич, меня только кагэбэшники и вы с Димой называете по отчеству, я всегда вздрагиваю, а-а? Лида готовит сегодня медвежатину, кстати, из того самого олимпийского мишки, приезжайте, я расскажу вам историю.

Error

default userpic

Your reply will be screened

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.