mikhail_berg (mikhail_berg) wrote,
mikhail_berg
mikhail_berg

Category:

The bad еврей. Главка шестая

6

 

Понимал ли я, собираясь в Америку, что русские евреи-эмигранты вряд ли развернут передо мной скатерть самобранку своих тайных и явных достоинств? Понимал, еще как. Феномен эмиграции изучен досконально. Человек, решающийся покинуть родину, сменить среду обитания, где, прежде всего, ему известны механизмы самоутверждения, заключенные в знании языка, культуры, психологии ближних и дальних, должен иметь для этого большую обиду. То есть без обиды, без желания залечить раны и, одновременно, кого-то символически укорить, поставить на место, призвать к ответу за причиненную боль, даже самые тупые сидят в своих Жмеринках и Мухосрансках, не помышляя ни о Земле обетованной, ни об американской мечте. То есть все эти сионистские идеи – идеи глубоко обиженных на родине людей, которым легче свалить ответственность за неполучившуюся жизнь с себя на то, что им всегда мешали. И мешали потому, что они евреи. Тем более, что, действительно, трудно представить себе еврея на территории России, который ни разу бы не столкнулся с проявлением дискриминации по национальному принципу.

Вот я, даже если не брать те проблемы со сверстниками, которые имелись у меня в детском и подростковом возрасте, многократно сталкивался с этой самой дискриминацией. Особенно при поступлении в университет-институт, когда, несмотря на связи моего отца, многие факультеты и учебные заведения оказались для меня фактически закрыты. То же самое произошло после окончания вуза, когда неожиданно выяснилось, что ни в одно приличное место на работу меня не берут, не смотря на мой без пяти минут красный диплом, а туда, куда берут, самому совсем не хочется.

 

Но я, надо сказать, относился к этому более чем спокойно. Проблему бытового антисемитизма я для себя решил – никто, начиная с шестнадцатилетнего возраста, даже не помышлял о том, что попытаться меня обидеть по национальному или другому признаку. А вот антисемитские поражения в правах, столь распространенные в период так называемого брежневского застоя, естественно интерпретировались мной как очередные проявления советской власти, ненавистной настолько, что личные проблемы уже не увеличивали степень ее неприятия.

Надо ли говорить, что проблемы с работой и учебой, как и проблемы унижений, которым я, как еврей, подвергался в детстве, ни разу не возбудили в моем мозгу мысль об эмиграции? То есть я как бы пошел по другому пути, вместо того, чтобы замесить на детской обиде тесто национальной идентичности и начать мечтать о месте, где никто никогда не упрекнет меня в том, что я еврей, я стал таким, кого никому в голову не придет упрекать – себе, блин, дороже.

Но советской власти было, конечно, глубоко наплевать на мои успехи в каратэ и культуризме, ее куда больше занимало, что я начал публиковаться в самиздатских и эмигрантских журналах. Однако то, что меня, в конце концов, турнули со всех более-менее приличных мест работы, типа музея-Летнего дворца Петра и библиотеки, и заставили-таки уйти в котельную, я не интерпретировал, как преследование меня, как еврея. Точно также я ни видел ничего специфически антисемитского, когда мной стало заниматься КГБ (причем, как выяснилось уже в перестройку, КГБ заинтересовалось мной задолго до того, как я это обнаружил). Но и здесь мне не приходило в голову, что ребятам с Литейного не дает покоя моя национальность. Я ненавидел советскую власть и не скрывал этого, ни в разговорах или на письме, ни в «Клубе-81», где, как я понимаю, моя максималистская позиция особенно вызвала раздражение, так как я был среди тех немногих, кто ломал игру, нацеленную на приручение неофициальной культуры. И даже когда совсем запахло жареным, и кэгэбэшники, занимавшиеся ленинградским андеграундом, открыто стали передавать мне прямые угрозы и предупреждения, а потом и попытались взять в оборот, идей бежать в какое-нибудь консульство за вызовом и валить из этой глупой и подлой страны не возникало.

Подлой и глупой была власть, страну свою дурацкую я любил. Любил как себя, как любят то место, где тебе не просто хорошо, а лучше, чем где бы то ни было еще. То есть если это показалось пафосным, а это может показаться пафосным, и я не помню, произносил ли я раньше глагол «любить» в cтоль широком применении, то я, конечно, готов его взять обратно. Если только в нем кому-то померещился пафос, но как мне еще было относиться к ситуации, когда все вокруг говорили на языке, ставшем инструментом моего самоутверждения? Что все в той или иной степени интересовались, просто жили культурой, ставшей областью применения моих способностей? То есть я думаю, ничего страшного не будет, если я скажу, что русскому писателю лучше всего жить в России, даже если Россия – идиотская, очень часто нелепая и глупая, а в смысле уважения к человеку, самая последняя на земле, не исключая Мьянму и Зимбабве. Ну, короче, не знаю, как еще демпфировать пафосное слово «люблю» в применении к среде обитания.

В любом случае я очень хорошо помню, как в году 1990 или 91-ом, находясь с лекциями в гостях в Ганновере у уже упоминавшегося Лени Гиршовича, вдруг услышал от него, что сегодня, мол, последний день, когда еврей, находящийся не в России, а в Германии, может попросить политического убежище. «Миша, - сказал Гиршович, - вообще-то это уже сегодня очень трудно, сейчас уже шесть часов вечера, но так вышло, что я лично хорошо знаю человека, от которого зависит это решение. Завтра вы становитесь беженцем, потом мы вытащим сюда вашу семью, начнете получать пособие, и а к тому моменту, когда они приедут, у вас уже - очень может быть - будет своя квартира?»

Я посмотрел на него как на идиота. Зачем? Зачем мне просить убежище, если я прекрасно чувствую себя в России? У меня только что-то вышел первый номер журнала «Вестник новой литературы» и должен выйти первый сборник моих романов, у меня в Питере и Москве – чудесные друзья, моя дурацкая родина просыпается от тоталитарного сна и скоро станет чуть ли ни демократической. Какого хуя я должен делать в эмиграции, в этой прекрасной кремово-шоколадной Германии или любом другом, за исключением России, месте? Если я не уехал, даже не думал об этом тогда, когда передо мной вполне реально маячил лагерь по политической статье, когда меня ровно 18 лет не печатали на родине, чего мне сейчас нужно искать в жопе-чужбине, когда у меня уже все есть дома? То есть я сказал все это Лене, но осторожно, как больному, и думаю, он, точно так же, как больного, выслушал меня. Было бы предложено.

Леня – хороший писатель, тонкий стилист, умный человек, умеет делать с русским словом многие филигранные вещи, но его уверенное отделение языка от среды его, языка, обитания, всегда казалось, скажу максимально мягко, странным. То есть, как можно любить язык и литературу и – ну, не знаю – не слишком жаловать носителей этого языка? Это то же самое, что любить розы, даже выбрать профессию по производству розового масла, но не любить при этом колючие розовые кусты. Хотя в принципе Леня был одним из многих впоследствии встреченных мною эмигрантов, которые, при всем своем уме, очевидно, просто вынуждены были применять к своей жизни правило: раз я оттуда уехал, значит жить там нормальному человеку невозможно. Обычно каждый этот предел определяет весьма пристрастно: то есть, пока он сам живет в нашей невозможной Рашке, жить вроде еще можно. А вот когда он уезжает – все, блядь, занавес, остались одни придурки и ублюдки.

Я, конечно, чуть-чуть утрирую, но суть передаю верно. Если кому-то охота называть эти чувства русофобией, ради бога, хотя к России это имеет отношение только тогда, когда уезжают именно из нее. Я думаю, примерно так же обстоят дела с любой другой страной, из которой евреи, или еще какие-то меньшинства, намыливаются в эмиграцию: с Польшей, Бельгией, Нидерландами. Евреи до сих пор живут в самых экзотических местах, типа Ирана, Ирака или Сомали, и не просто живут, но считают эти страны своей родиной, потому что родились там, ну, и так далее. Кстати говоря, иранские евреи – вообще безбашенные, они обожают своего фюрера Ахмадинежада и ненавидят Израиль, считая, что его давно пора снести с лица земли. Казалось бы, каждый сходит с ума по-своему. Но к этой теме мы еще вернемся. Кстати, я встречал в Нью-Йорке иранских евреев – очень, надо сказать, интеллигентные ребята.

Subscribe

  • О Нигерии в снегах

    Россия, безусловно, Нигерия в снегах, но она в снегах, да еще каких, и она Нигерия до морозных узоров на стеклах, потому что тот же Гугл, как,…

  • Бостон: самый европейский город в Америке, так ли это?

    Это мой большой ролик из серии «Интеллектуальных экскурсий», где сначала я показываю дорогу из Ньютона до Downtown Boston. Я объясняю свою цель:…

  • Страшная месть режима Путина

    У противостояния либерального сегмента общества и путинской власти, у которой, не смотря на все подтасовки и преувеличения, поддержка другой и…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment