mikhail_berg (mikhail_berg) wrote,
mikhail_berg
mikhail_berg

В интернет-газете Kasparov.ru опубликована статья

День памяти Алика Сидорова
Cimeria_mid

С Аликом меня познакомил Витя Кривулин: не помню год, возможно, тот самый олимпийский, когда кагэбэшники поперли меня из музея "Летний дворец Петра" в Летнем же саду. Короче Алик с Левой Рубинштейном и еще третьим (может, Миша Шейнкер, почему-то не помню) приехали из Москвы в Питер на чтение Рубинштейна на квартире Сережи Стратановского. Помню и карточки, которые Лева то читал, то передавал по рядам (было человек десять, не больше); помню, что потом пошли вчетвером или впятером в какое-то кафе; и помню, что отошел позвонить, и Витя Кривулин, думая, что я не слышу, стал говорит обо мне совершенно неприличные комплименты, которые я, конечно, здесь не приведу, да и не запомнил я их, только интонацию и смысл, потому что звонил я из телефона-автомата жене, с которой мы за пару часов до поругались, и у меня на душе было шероховато.
Но испытующий взгляд Алика помню, взгляд, проверявший слова, как и помню, что кафе было на втором этаже; и когда мы спускались, Алик задержался у большого зеркала в простенке и, недовольно осмотрев себя, попытался втянуть уже наличествовавший живот и каким-то странным жестом рук с брезгливо отставленными ладонями провел, погладил себя по бокам: что-то брюхо растет, растерянно посетовал он. "Жрать меньше надо", - тут же радостно отозвался Рубинштейн.
Потом одевались в гардеробе, и опять над Аликом подсмеивались, потому что у него была забавная шапочка с помпоном ("Пупсик" - кто-то сказал), и потому, что все москвичи приехали, думаю, за счет Алика, который всегда за всех платил, потому что был богатый и щедрый, но всем остальным было неудобно, и они шутили, чтобы это скрыть.
А потом Алик стал приезжать в Петербург и каждый раз заезжал в нашу однушку на Искровском, и мы очень понравились друг другу и задружили; потому что он был удивительный, обаятельный рассказчик, аристократ с купеческими прожилками, перфекционист, каких я больше не видел. Обожал авангардный джаз, нравившийся и мне, издавал самый стильный журнал, когда-либо делавшийся на материалах неофициальной культуры. И всегда привозил кучу дорогущего алкоголя, от которого мы, по бедности позволявшие себе бутылку сухонького (нет, тогда еще пили портвейн "Три семерки" или "Иверия") раз в неделю, впадали в ступор. Английский джин, мексиканскую текилу, шотландское виски, все в двойном или тройном ассортименте, хотя больше всего Алик любил массандровский херес, который пил бокалами, крупными глотками, словно Атос, и шампанское "брют", поглощаемое им бутылками.
Я был тогда писателем, которому не исполнилось и тридцати, а я уже писал "Момемуры" и преподавал каратэ в спортивном зале восьмилетней школы на улице Шаумяна. Моим литературным друзьям, кажется, импонировали мои физические кондиции и характер, выработанный еще в детстве, когда мне кровью приходилось отстаивать свое еврейство, которое, как скоро выяснилось, мне на хуй было не нужно; но спортивный зал и многочасовые тренировки это оттуда: из детства, в котором приходилось защищать свою еврейскую тщедушность.
В один из приездов, а Алик всегда приезжал на машине - особый шик - кофейного цвета "семерка", он остановился недалеко от меня, в квартире на Таллинской, и первый вечер я был у него, а утром он приехал к нам, в Веселый Поселок. Выхожу я его встретить и говорю: а это у вас мода такая в Москве, без фар ездить (потому что вместо фар на его шикарной "семерке" пустые глазницы). Алик недоуменно смотрит на меня, лениво поворачивается к машине и говорит: ну, блин, у вас и город провинциальный, фары винтят, у нас это уже лет пять не практикуют. Потому что деньги деньгами, но детали в совке доставать - песня.
Потом помню Алика на квартире у Кривулина после концерта "Популярной механики" Курехина. Того самого, скандального, в "Клубе современной музыки" Алика Кана во дворце Ленсовета 12 апреля (год забыл - кажется, 1982) с Гребенщиковым и Цоем в виде ритм-гитаристов, после которого "Клуб современной музыки" и закрыли. Назывался концерт "Какие-то медитации на западно-восточном диване"; как это связали с оскорблением советской космонавтики, я не знаю, но помню разговор уже у Кривулина на Петроградке, где речь почему-то шла о церкви, и Алик несколько раз повторял: я сниму патриарха с пробега. Кажется, это было связано с подготовкой к празднованию тысячелетия крещения Руси, я уже знал, что Алик - не только самая влиятельная фигура в современном искусстве, но и человек, уважаемый в патриархии.
О том, как к нему относились художники, которых Алик сделал через несколько лет миллионерами (только перестройка постучала в двери), это особый разговор; а пока это были известные в очень узком кругу ребята в сильно заношенных брюках, но, как говорится, с драйвом, - такими я их впервые увидел, когда Алик привел меня в мастерскую Кабакова, Олега Васильева и Эрика Булатова, а затем и Шварцмана. Только Шварцман держал себя с Аликом на равных, а Кабаков и Булатов были как украинцы и белорусы со Старшим русским братом на выставке ВДНХ. Кстати, картина Булатова "Добро пожаловать!" висела у Алика в квартире на Жуковского, и он продал её только через четверть века, когда начал строить какую-то фантастическую фотостудию, а деньги уже кончились.
Я восхищался Аликом, потому что он был лучшим рассказчиком, какого я знал, а я слышал и Рейна, и Наля Подольского, и Валеру Зеленского. Но он был еще человеком, замахивающимся только на то, что никому в мире было не подвластно. Ничто другое его не интересовало. Максималист, мучивший себя списком только фантастических идей, некоторые из которых - ничтожное меньшинство, но какое! - ему удавалось осуществлять.
Я помню, как он рассказывал мне о собственной конструкции резиновой подводной лодки, на которой он собирался завозить в совок Библии, и вы, конечно, можете снисходительно улыбнуться, но ведь Алик был реально самым крупным поставщиком нелегальных Библий в Советском Союзе. Он завез их несколько миллионов (хотя кто их считал, кроме поставщиков и кагэбэшников, даже сделавших об этом пропагандистский антидиссидентский фильм). Он вместе с Шелковским восемь лет выпускал самый лучший художественный журнал, полностью собираемый в Москве, а печатаемый в Париже на двух языках. У него были сотни тайников, в которых он прятал самые невообразимые вещи от пленок до ювелирки и инструментов, так как изымаемое на регулярных обысках можно было вывозить самосвалами; и все соседи, - а жил он в коммуналке с бывшей графиней, если не путаю, по фамилии Орлеанская, владелицей квартиры до большевиков, Левитиным-Красновым и Глебом Якуниным, - прятали его вещи в ходе игры: обмани кагэбешника.
Помню, как мои знакомые питерские художники, знавшие о моей дружбе с Аликом, пытались через меня попасть на страницы "А-Я", потому что это было высшим признанием для художника 80-х, которое, как они правильно подозревали, можно легко конвертировать в успех и деньги на Западе (только никто не представлял тогда, насколько большие). И помню, как одна лукавая художница, ныне живущая, кажется, в Лондоне, уговорила меня привести к ней Алика, и галантный Алик, смотревший и кивавший на её мирискусснические лаковые работы в течение двух часов, застонал, когда мы с ней расстались и спустились на улицу, и почти покричал: говна мне, говна, меня тошнит от такой концентрированной красоты.
И все-таки Алик едва не довел меня до тюрьмы. Он готовил литературный выпуск "А-Я" и очень просил меня дать ему главку из "Момемуров" про Борю Кудрякова и еще один текст для предисловия, а я боялся, что публикация отрывка навредит роману, и отказывался, он уговаривал, я отказывался, а потом Алик, наверное, махнул на меня рукой и перестал просить. А потом вышел журнал, начинавшийся с моего текста, и продолжавшийся (во второй половине) отрывком про Гран-Бориса. И когда кагэбэшники потащили меня на допрос, потому что у них ко мне была масса претензий, я оказался в дурацком положении: я не мог сказать, что Алик опубликовал мои тексты без моего разрешения, как и было на самом деле. И вообще ничего не мог ответить на упреки Путинских дружков, что я - не просто автор, а один из редакторов-составителей, а это была уже другая статья. И пошел бы я туда, куда готов был пойти с того дня, как понял, что между мной и советской властью не может быть никаких отношений, и даже пробовать стать советским писателем мне противно. На мое счастье разговор с кагэбэшниками имел место на следующий день после открытия двадцать шестого съезда мудацкой коммунистической партии, на котором генсек Горбачев объявил политику перестройки и гласности. Кагэбэшники уже не знали, что будет дальше, а я не знал, что они не знали, но уведомление о предупреждении, что моя деятельность подпадает под действие статьи 190-1 (распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский строй) не подписал, так как читал Володю Альбрехта, а уже через год или два один мой следователь стал главой петроградского района, а второй пресс-атташе Большого Дома на Литейном, 4.
"Бить будете?" - спросил меня Алик при первой после допроса встрече, я махнул рукой, хотя обида тлела еще несколько лет. Но все уже было другое, Алик учреждал "Общество "А-Я", при котором мы с Шейнкером через несколько лет зарегистрировали свой литературный журнал. Началась перестройка и все стало меняться.
Но осенью после того, как ночью в Усть-Нарве мне приснился журнал "Вестник новой литературы", мы вчетвером (Алик, Захар Коловский и Женя Козловский) поехали на машине в Крым, где Алик каждый год по несколько месяцев снимал. Алик снимал так, как делал все, как перфекционист: каждый кадр - много часов работы, мне тогда далекому от фотографии, непонятной и утомительной. "Зарико, ты не спустишься на ту стороны горы закрыть этот белый камень брезентом, он отсвечивает?" И Зарик Коловский спускался с брезентом вниз в лощину и прикрывал камень брезентом, через сорок минут возвращался, чтобы узнать, что свет ушел, и сегодня здесь снимать больше нечего.
Алик продолжал изобретать фотоаппараты, кажется, его любимое занятие, потому что если вы думаете, что он снимал Кэноном или Найконом, то ошибаетесь, он снимал какой-то конструкцией, которая ездила по рельсам с рядом разнокалиберных объективов, потому что он хотел добиться невозможного, небывалого качества миниатюры при реальном размере фотографии два на три метра, и чтобы качество не ухудшалось при любом увеличении. И добивался этого.
То, что он делал, более всего напоминало ритуал прощания с красотой: Алик, конечно, знал, что красота в наше время присвоена глянцем и в современном искусстве запрещена, и он устраивал какие-то поминки по красоте: красота под запретом, а поминки запретить уже нельзя. Почти каждая его фотография, это алаверды какой-нибудь картине, какой именно, я не знал, но вот Мунка, впервые воочию увиденного в Нью-Йорке, узнал по фотографии Алика, висевшей в моей петербургской квартире над кроватью все последние годы
Я любил Алика, хотя до самого конца (его конца) мы были на вы, правда, я был на вы, кажется, со всеми моими друзьями, только Левка Рубинштейн сразу стал тыкать и это привелось. А Алик относился ко мне с той степенью заботы, которая бывает у мужчин, лишенных сыновей, но мечтающих о них. Я помню, как он уговаривал меня изменить концовку моей книжки о Путине, где я пишу ему на ты, а в конце приглашаю на татами проверить, кто кого. И Алик, как обеспокоенный, но деликатный отец или старший брат, тревожащийся за последствия, говорил мне смешные и правильные вещи: книги не должны быть описанием вашей борьбы с системой, в которой вам не нужны помощники, читатель должен чувствовать, что он нужен не только как зритель, но и как участник. Я кивал головой, но ничего не переписал. А через месяц после выхода книжки у меня на трассе вылетела коробка передач, и моя машина остановилась как конь перед мертвецом, и мы с женой только успели выскочить из машины, пока её не разнесли вдребезги. Я вам говорил, отметился Алик.
...Почему нам мало памяти, мало влажных следов, работ, оставленных друзьями, ведь можно сделать вид, что он еще живет у себя на Васильевской, аккурат напротив Дома кино, а я уехал по делам в Америку, нет скайпа и телефона, потому что исчез интернет, но когда он появится, я сниму трубку и позвоню ему, чтобы услышать этот голос с небольшим рокотом распева: ал-лё (точнее всего, не зная этого, его озвучивает Ремчуков на "Эхе"). Алик, я помню тебя.
Оригинал текста http://www.kasparov.ru/material.php?id=5496BDA197B0E
Subscribe

  • Гагарин - Белка и Стрелка

    Борхес утверждал, что самые простые вещи это те, что открываются в последнюю очередь. Полёт Гагарина к ним не относится. То, что это событие, по…

  • За что украинцы ненавидят русских

    Угрожающее скопление русских войск на украинской границе обострило чувства и выявило ряд неочевидных свойств. Понятно, почему угроза войной –…

  • Триединство волка, козы и капусты

    Александр Морозов – проницательный наблюдатель постсоветской действительности, иногда, возможно, от природного добродушия пишет вещи, кажущиеся…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments