mikhail_berg (mikhail_berg) wrote,
mikhail_berg
mikhail_berg

На сайте Kasparov.ru опубликована статья

Кто в юности не был либералом
Cherchil-mal

Русских писателей, которые начинали как либералы, а затем не превратились в консерваторов, можно пересчитать по пальцам. Для писателей первого ряда - это почти что закон, из которого есть исключения, но вполне объяснимые. Кто-то просто не дожил до зрелости, как Лермонтов. Кто-то не был либералом даже в юности, как Чехов, по причине семейных традиций, и поэтому постепенно левел вместе с обществом. Кто-то стал консерватором по нужде, поставленный перед необходимостью подстраиваться к советскому тоталитаризму, куда, конечно, более близкому к традиционализму и консерватизму, чем к радикализму дореволюционных социалистических мечтаний.
Но если вычесть из этой трансформации ее вынужденность (то есть конформизм поневоле или в экстазе массового заблуждения, как у Пастернака), можно отчетливо зафиксировать тренд. Начиная с либеральных (если не радикальных) и критических по отношению к существующему социуму убеждений в молодости (как у Пушкина, Гоголя, Тютчева, Достоевского, Солженицына, большинства мыслителей Серебряного века), русские интеллектуалы в итоге приходили к консерватизму в его славянофильской, имперской и/или религиозной ипостаси.
Конечно, кто-то уже готов привести здесь высказывание, ошибочно приписываемое Черчиллю, о том, что не идти указанным путем - значит не иметь сердца в молодости и ума в зрелости. Хотя на самом деле это слова (If you’re not a liberal when you’re 25, you have no heart. If you’re not a conservative by the time you’re 35, you have no brain) Франсуа Гизо, более известные в варианте Дизраэли, в то время как Черчилль, право дело, прошел обратной дорогой: начинал как консерватор, а к 35 стал либералом.
В любом случае общая закономерность, казалось бы, не наделяет русскую культуру исключительностью в выборе с возрастом консерватизма, как якобы более сознательного и менее эмоционального предпочтения.
Все было бы так, кабы не два обстоятельства: куда более жесткое следование правилу Гизо-Дизраэли в русских условиях, нежели в других европейских культурах. И не менее жесткая историческая чересполосица русской цивилизации, когда периоды либерального ожидания реформ (и сами половинчатые и всегда неокончательные реформы) неизменно сменяются периодом упоения своей традиционалистской исключительностью и консерватизмом, которые становятся общественным трендом на многие десятилетия.
И если обратить внимание на политические трансформации взглядов русских писателей и мыслителей, то можно заметить определенную закономерность: расцвет и юность наших талантов очень часто совпадает с периодом общественного ожидания реформ, которые переходят в стадию консервативной реакции, как следствие неудачи реформ или разочарования в них, что и способствует соответствующей эволюции.
Так Пушкин в додекабристский период - либерал и певец тайной свободы, что находится в общественном резонансе с русским просвещенным обществом. После подавления восстания (и разочарования в декабризме) постепенно переходит на консервативные позиции вместе с большинством русского общества.
Точно так же Достоевский - либерал и петрашевец до ареста, суда и каторги, что во многом совпадало с общеевропейскими (и, следовательно, русскими) ожиданиями революции в конце 1840-х, а после ее поражения и перехода к реакции и разочарованию в несостоявшихся иллюзиях, становится не менее яростным консерватором, почвенником и националистом.
Та же двухтактная композиция характерна и для многих философов и писателей Серебряного века, которые были социалистами и народниками, в основном, до поражения революции 1905-1907 года (как марксисты Бердяев, Франк, Сергей Булгаков, Струве; или как Шестов, начинавший с запрещенной цензурой диссертации "О положении рабочего класса в России"; Шпет, сосланный за участие в студенческих демонстрациях; Ремизов, проведший 6 лет в ссылке; Ильин, начинавший с довольно-таки радикальных взглядов). А затем становились религиозными метафизиками или ревизионистами, как тот же Струве, в эмиграции утверждавший, что у него была единственная причина для критики Николая II - что тот был излишне мягок с революционерами, которых нужно было «безжалостно уничтожать».
Конечно, были писатели, которые почти не изменяли своим юношеским убеждениям, скажем, Короленко (приступы патриотизма во время Первой мировой - это тоже вполне понятная флуктуация, вызванная общественными настроениями). Или Толстой, которого (во многом благодаря более длинной жизни) труднее оценивать в двухтактной системе либерализм-консерватизм, так как на его пути эпохи ожидания реформ (и не получавшиеся реформы) несколько раз переходили в обязательную для России фазу мрачной реакции. Поэтому у Толстого встречаются и периоды перехода от юношеского либерализма к разочарованию в нем, и религиозные искания, приведшие к критике русского православия и сословного уклада жизни, при неизменной идеализации "простого человека", в духе характерного для русской культуры народопоклонения.
Эволюция Солженицына, в итоге, казалось бы, сохраняющая тренд перехода от либерализма юности к консерватизму второй половины жизни, определяется важным психологическим обстоятельством - романтическим противостоянием массовым тенденциям, которое привело к первоначальному либерализму, как реакции на повсеместный советский традиционализм и конформизм. А затем переход на национально ориентированный консерватизм в виде реакции на массовый западный либерализм в эмиграции и в первые перестроечные годы в России.
Быть пророком, обличающим массовые заблуждения и видящим свет, недоступный для других, оказалось для Солженицына важнее верности убеждениям молодости. Тем более что для Солженицына советская власть не противостояла рационализму либеральных убеждений русской (европейской, мировой) культуры, а продолжала и воплощала их. И противостоял совку русский религиозный консерватизм, хотя другие не менее проницательные наблюдатели интерпретировали эту ситуацию с точностью до наоборот.
Особая тема, которую я не буду развивать, это связь политической позиции с эстетическими установками. И здесь можно обнаружить следующую закономерность: политический консерватизм чаще соединяется с эстетическим традиционализмом, в то время как художественная инновационность, преимущественно, базируется на либеральных убеждениях, хотя и примеры обратного (правда, не в русском варианте, а скажем, в английском, как у Т.С. Элиота) редко, но встречаются.
Однако если не опускаться до расистских или националистических интерпретаций русской истории и ее якобы генетической предопределенности, несложно заметить, что темные периоды реакции в России куда длиннее (протяженнее) светлых периодов ожидания реформ. А значит, общественные тенденции, способствующие развитию консерватизма и традиционализма, значительно перевешивают реформистские либеральные возможности, что и определяет закономерность для многих перехода от либерализма к консерватизму в конце жизни. И дело здесь, конечно, не в сердце или уме, как полагал Гизо, сменяющих друг друга как ориентиры и мотор убеждений (и не в якобы закономерных переходах от эмоциональности к рациональности), а в своеобразии русской истории, чаще благоприятствующей отказу от первоначальных либеральных воззрений в рамках доминирующих общественных тенденций.
Россия - куда чаще традиционалистская и консервативная страна не по причине "исконного" традиционализма и консерватизма русского народа, а лишь вследствие преобладания темных и мрачных дней над светлыми - таков исторический климат, который в определенной мере предопределяет повторение себя в будущем, оставаясь при этом социально и исторически обусловленным, а значит, - рукотворным.
Так как я, говоря о либерализме и консерватизме, не определил эти понятия, а использовал их в наиболее употребительной версии, мне остается лишь добавить, что для меня либерализм отличается от консерватизма, как горизонталь, представляющая социально ориентированный миф, от вертикали, соединяющей миф почвы с мифом неба. Вертикаль позволяет себе и другие мифы - генетической предопределенности, исторической судьбы, религиозной и мессианской избранности. В то время как горизонтали ближе миф о рациональном влиянии опыта и социальных привычек.
Я, кстати говоря, хотел быть в этом тексте социальным оптимистом, получилось ли - не знаю.

Оригинал текста http://www.kasparov.ru/material.php?id=54BC2687689D1
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Огонь, дрова и дымоход

    Ненавидеть Путина и его режим легко. Ведь он огонь, беспощадно уничтожающий все на своем пути. А так как Путин (и режим его имени) движется в…

  • Поэма о дерматине (Кто тебя победил никто)

    Фильм Л. Аркус – как любое высказывание, претендующее на эпохальность, о тайной любви. Вроде как о людях, но и о том, что важнее людей и примет…

  • Секс как частный случай

    Хотя фейсбук продолжает спорить о Нобеле для главреда «Новой газеты», которого, несмотря на уважительное отношение к самой газете, далеко не весь…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments